Лекарь Империи 18 - Александр Лиманский
Вероника засмеялась. И я почувствовал вибрацию её смеха рёбрами. Лучшая физиотерапия на свете.
— Идеально, — прошептала она. — Абсолютно идеально.
Мы постояли ещё минуту. Кремль сиял. Река текла. Мартовский ветер забирался под воротник, но Вероника прижималась ко мне, и холод был нестрашным. Потом Вероника подняла голову и посмотрела на меня. Взгляд тёплый, шальной, с тем блеском, от которого у мужчин отключается кора головного мозга.
— Поехали в отель, — сказала она.
Я не стал спорить.
Дверь номера в «Метрополе» открылась бесшумно. Магнитный замок щёлкнул, и мы вошли в полутёмное пространство, освещённое только ночной Москвой за окном.
Первое, что я увидел, — аккуратная горка ореховой скорлупы на журнальном столике. Фундук выеденный до последней крошки, скорлупки сложены пирамидкой с хирургической точностью, какую мог бы оценить сам Шаповалов.
Рядом валялся пульт от телевизора. На экране беззвучно шла передача о дикой природе — антилопа гну неторопливо переходила реку, а крокодил ждал в засаде, и застывший кадр выглядел как метафора моей жизни с Серебряным.
Фырка не было. Подоконник пуст, кровать пуста, даже люстра, куда он иногда забирался от скуки, — пуста. Бурундук сдержал обещание и по-джентльменски ушёл в глубокий астрал. Что ж это было тактично.
Я мысленно послал ему благодарный импульс через нить привязки. В ответ пришло ленивое, сонное «не за что, двуногий, но завтра жду полный отчёт».
Пока я разглядывал помещение, Вероника встала у окна. Силуэт в изумрудном шёлке на фоне ночного города — чёрное небо, золотые огни, и она между ними.
Она обернулась.
Наши взгляды встретились и воздух между нами стал плотным, горячим, электрическим.
Нежность, державшаяся весь вечер, уступила место жару. Мгновенно: был контроль — и не стало его.
Я шагнул к ней. Два шага. Мои руки легли ей на талию, и шёлк платья скользнул под пальцами, тёплый от её тела, невесомый. Притянул к себе.
Поцеловал.
Глубоко, жадно, требовательно.
Вероника ответила. Её руки скользнули мне под рубашку, пальцы прошлись по рёбрам, по-медицински точно, зная каждый выступ и каждую впадину, и прикосновение её рук к обнажённой коже ударило током, прошившим позвоночник от поясницы до затылка.
Пуговицы моей рубашки поддались быстро — Вероника расстёгивала их с ловкостью человека, привыкшего работать руками в экстренных условиях.
Рубашка упала на пол.
Её горячие ладони легли мне на грудь. Я чувствовал каждый палец, каждую подушечку, пульс на её запястьях — сто десять, как у меня.
Я провёл рукой по её спине, нашёл молнию платья. Потянул вниз.
Изумрудный шёлк зашуршал, соскальзывая с плеч, и Вероника чуть повела лопатками, помогая ткани упасть. Платье стекло на пол невесомой лужицей, и она стояла передо мной — в одном нижнем белье, в свете ночной Москвы за окном, и кольцо на её безымянном пальце вспыхивало каждый раз, когда по стеклу проезжали фары машин.
Мои руки скользили по её телу с совсем нежной точностью. Каждое прикосновение — ответ и вопрос одновременно, и Вероника отвечала — тихим вздохом, движением навстречу, пальцами, зарывшимися в мои волосы.
Мы упали на кровать. Простыни были холодными и этот холод обжёг разгорячённую кожу, и контраст вырвал у Вероники тихий стон, вибрацию его я почувствовал губами на её шее.
Дальше было то, чему нет медицинских терминов. То, что происходит между двумя людьми, соскучившимися друг по другу до ломоты в костях и сбрасывающими всё накопленное за время разлуки в единственный доступный канал.
Она отдавалась целиком, без остатка, как отдаётся только человек, полностью доверяющий своему хирургу. А я принимал — жадно, горячо, но бережно, потому что тело под моими руками было единственным на свете, в карту которого я готов был вписать диагноз «моя» и никогда его не менять.
Ночная Москва за окном давно перестала существовать. Кремль погас, фонари растворились, и весь мир сжался до размеров этой кровати, до двух тел, движущихся в едином ритме, до сбивчивого, горячего дыхания и до шёпота её голоса, произносившего моё имя так, как не произносил никто и никогда.
Потом — тишина.
Пот, сбившиеся простыни, её голова на моём плече, волосы разметались по подушке. Мой пульс — семьдесят, ровный, спокойный. Её — шестьдесят пять, дыхание глубокое, медленное.
Вероника лежала, прижавшись ко мне всем телом, и блаженно водила пальцем по моей груди, бездумно, рисуя какие-то узоры на коже
— Илюша, — прошептала она, и голос её был сонным, тёплым, размягчённым. — Мне хорошо.
Простейший анамнез, какой только можно себе представить. И лучший из всех, что я слышал за свою медицинскую карьеру. В обоих мирах причем.
— Мне тоже, — ответил я.
Потом глаза её закрылись. Дыхание выровнялось, пульс замедлился до пятидесяти восьми — глубокий, здоровый сон, и я лежал, не шевелясь, слушая его и чувствуя на плече её вес, и на губах у меня была улыбка, а в голове — тишина.
Впервые за долгое время — настоящая, исцеляющая тишина.
Я проснулся за долю секунды до того, как телефон начал вибрировать.
Это не дар и не мистика — просто рефлекс, выработанный годами. Тело лекаря засыпает слоями, и самый верхний слой — сторожевой, не спит никогда. Он ловит изменения: звук, вибрацию, колебание воздуха, едва заметный сдвиг в ритме дыхания пациента на соседней койке.
Телефон ещё лежал мёртвым прямоугольником на тумбочке, а мои глаза уже открылись, и мозг уже переключился из режима сна в режим готовности — щелчок, как у тумблера.
Вибрация пришла через секунду. Экран вспыхнул, высветив незнакомый номер. Длинный, московский, без определителя.
Мне не нужен был определитель.
Вероника лежала рядом, свернувшись под одеялом, и тёплое дыхание щекотало мне плечо. Я аккуратно высвободил руку из-под её головы, взял телефон и принял вызов.
— Всё ещё спите, Илья Григорьевич?
Голос Серебряного. Бодрый, отдохнувший, с лёгкой ироничной оттяжечкой, как у преподавателя, поймавшего студента за прогулом. В этом голосе не было ни грамма сонливости — менталисты Канцелярии, по-видимому, вообще не спали или спали стоя, как лошади.
— Надеюсь, ночь прошла… продуктивно, — добавил он, и пауза перед словом «продуктивно» была ровно той длины, чтобы я понял: Серебряный знает всё. Отель, номер, кольцо, ответ. И паранойя тут ни при чём: когда ты магистр-менталист Канцелярии Императора, осведомлённость — не привилегия, а должностная обязанность.
