Академист - Илья Городчиков
Печать Совета вспыхнула на протоколе. И в это мгновение Михаил Читалов перестал быть студентом, которого держали под наблюдением. Он стал тем, кого Академия боялась выпустить.
Глава 16
Михаил Читалов
Я очнулся от холода, пронизывающего всё тело. Каменного, сырого, въедливого, забирающегося под кожу и заставляющего тело вспоминать, что оно всё ещё живо, даже если ему самому это не очень нравится.
Потом пришла боль. Голова страшно гудела, будто я засунул её внутрь церковного колокола, по которому со страшным усердием колотили молотом. Горло саднило, грудь отзывалась тяжестью, руки дрожали от слабости. Я попробовал вдохнуть глубже и тут же закашлялся. Воздух пах мокрым камнем, пылью, железом и чем-то горьким, похожим на остаточный след подавляющих артефактов.
Я открыл глаза. Потолок был низким, каменным, давно не видевшим руки профессионального строителя. В углу тускло горела лампа с жёлтым огоньком, заключённым в толстое мутное стекло. Не магическое пламя в красивом академическом светильнике, а грубый казематный фонарь, созданный не для уюта, а чтобы заключённый не смог сказать, что его держали в полной темноте. Кровать подо мной оказалась не кроватью даже, а узкой железной рамой с тонким матрасом и грубым одеялом. У стены — деревянная лавка. У другой — кувшин с водой и металлическая кружка. В противоположной стороне — решётка. Не каземат, конечно, но до норвежских тюрем совершенно уровень не доходил.
Я сел, и мир качнулся, но это ощущение не сопровождалось болью, что уже можно было назвать успехом. Хорошо хоть не мёртв, что уже не плохо.
— Ну здравствуй, Академия, — прохрипел я. — А я-то думал, отношения у нас развиваются слишком романтично.
Я вспомнил, как красное пламя ползло по рунам пола, как воздух срывал книги с полок, как синий огонь оказался горячее и холоднее всего, что я когда-либо чувствовал. Вспомнил лицо Лебедева. Не торжествующее. Не злое. Почти испуганное. Но не настолько испуганное, чтобы остановиться.
Я медленно поднялся. Ноги держали плохо. Левая ладонь была перевязана, на правом запястье темнел синяк в форме чьих-то пальцев или фиксирующего браслета. На груди под рубашкой обнаружился круглый след от диагностической пластины. Значит, меня обследовали. Раздели, проверили, снова одели. Прекрасно. Всё в лучших традициях академической заботы о студенте.
Шагнул к решётке, осторожно делая каждое движение. Сначала просто поднял ладонь к прутьям, не касаясь ничего вокруг. Воздух между рукой и металлом казался сильно плотнее. Я взялся за прутья и не заметил, как улетел в противоположную стену камеры. Пролетел всего пару метров, но впечатало так, что со стен посыпались остатки штукатурки.
Боль пронзила глаза, мощный разряд прошил тело от головы до пят, выбивая дыхание. В пальцах плясали искры, мышцы сводило, зубы сжались так, что хрустнуло в челюсти.
— Понятно, — выдавил я, когда воздух наконец вернулся в лёгкие. — Гостеприимненько…
Решётка снова мерцала спокойно. Я поднялся не сразу. Сначала перекатился на бок, потом сел, потом, матерясь про себя, вернулся на кровать. Вероятно, ещё и сигнал тревоги. Если я попробую ломать прутья силой, меня либо вырубит, либо вызовет сюда охрану, либо сделает и то и другое.
Внутренние казематы Академии. Вот где я оказался. Раз уж меня засунули в каземат, то без решения Совета здесь точно не обошлось. И причём я был императорским стипендиатом, а значит, должна была быть санкция самого Толстого.
Но сколько прошло времени? Часы забрали, окна не имелось, но по затеканию конечностей легко сделать вывод, что валяюсь тут несколько часов, может, и вовсе сутки. Голод где-то рядом, а вот с жаждой сложнее. Я схватился за кувшин, понюхал воду, проверяя на яд, потом улыбнулся собственной паранойе, но затем с удовольствием сделал несколько мощных глотков. Вкус обычный. Или яд очень хороший. Хотя какой толк травить меня сейчас? Могли бы убить и без этого решения, списав всё на обезумевшего мага, которого оставалось только устранить как бешеную собаку.
Сообщили ли семье? Почти наверняка ответ был отрицательным. Академия не станет посылать Екатерине письмо: «Ваш брат, особый императорский стипендиат, заключён во внутренние казематы после неконтролируемого выброса синего пламени неизвестной природы, просьба не волноваться». Гладковым тоже не сообщат. Наталье — тем более. Официально меня, вероятно, держат в лекарском крыле под наблюдением, если вообще кто-то спросит. Лебедев умеет формулировать. Совет умеет молчать. Академия умеет закрывать двери так, что снаружи кажется: их никогда не существовало.
Второй вопрос: кто теперь контролирует ситуацию? Лебедев? Совет? Ректор Толстой? Магическое ведомство? Императорские люди? Тот неизвестный с лицом, которое я не смог запомнить после палаты? Или все сразу, каждый за свой кусок моей шкуры?
Третий вопрос был самым неприятным. Что я сделал не так? Перечень получался длинным: доверился Лебедеву, позволил ему стать куратором, не настоял на собственных людях внутри Академии, слишком открыто копал линию Сухопарского, слишком часто действовал сам, слишком поздно понял, что «полезный наставник» и «главная угроза» могут оказаться одним человеком.
Но если отбросить мелочи, оставалось одно.
Я посчитал Лебедева не такой большой угрозой, чтобы сразу направить против него все силы. Он помогал. Обучал. Прикрывал. Давал кабинет. Спорил со мной. Предупреждал. Иногда говорил вещи, которые действительно спасали. И именно этим стал опаснее обычного врага. Врага видно. Врага учитываешь. Врагу не позволяешь стоять у тебя за спиной с артефактом в руке. Лебедев стоял. И я вошёл к нему сам.
Я крикнул, призывая к вниманию, подождал, затем вновь крикнул. На этот раз дальше по коридору что-то шевельнулось. Большая тень у поворота повернула голову. Кристаллический глаз вспыхнул холодным светом. Голем. Разумеется. Кто же ещё?
— Мне нужен врач! — сказал я. — Или адвокат. Или хотя бы человек с чувством юмора.
Голем молчал.
— Понял. С юмором в Академии всё плохо.
Я сел обратно. Надо было искать выход. Физически вырваться будто было почти невозможно. Решётка бьёт током, стены, вероятно, укреплены, дверь в коридоре под охраной, магия гасится. Внешняя помощь — возможна, но только если кто-то узнает, где я. Носов может начать искать, когда я не вернусь. Екатерина поднимет тревогу в дворянских кругах. Наталья тоже присоединится к сестре, если узнает. Варвара Ольгова… вот она могла знать. Архивариус из старого рода, связанная с Синим залом, слишком много видящая внутри Академии. Но захочет ли она лезть? Да и зачем? Она мне ничем не обязана, так что нет никакого смысла в её прямом вмешательстве. К тому же она простой архивариус, пусть и с известной фамилией.
Я
