Академист - Илья Городчиков
— Прекратите! — выдохнул я.
Лебедев не ответил. Синий отклик пришёл последним. Сначала ледяным холодом откуда-то из пучин Нифльхейма. Потом это сменилось просто адским жаром.
Он не был похож ни на обычное пламя, ни на воздух, ни на то, что я уже видел в себе раньше. Из-под кожи будто вырвался свет мёртвой звезды: сине-белый, плотный, безжалостный. Он прошёл поверх красного огня, и тот на его фоне показался почти тёплой свечой. Температура взлетела так резко, что край стола начал чернеть, а металлическая подставка для бумаг побелела от жара.
Но вместе с жаром пришла ледяная пустота. Не смерть. Хуже. Отсутствие того, что должно быть живым. Я понял, почему ворота Академии тогда среагировали как на угрозу. Это не была обычная стихия. Это было что-то, что не должно было гореть в человеке. Камень в руке Лебедева засиял почти ослепительно.
— Интересно, — произнёс он, и в его голосе впервые дрогнул настоящий страх. — Глубже, чем ожидалось.
Я пытался подняться. Не смог. Воздух бился вокруг, огонь рвался, синий свет лизал руны на полу, едва не выливаясь у меня из глаз. Кабинет уже не выдерживал. Шкафы трещали, стекло в окнах стало молочно-белым от напряжения, на стенах вспыхивали защитные знаки один за другим. Где-то снаружи забили тревожные колокола Академии.
Я постарался сфокусироваться на Лебедеве. Если причина в нём, то нужно было ударить по нему. Пусть даже не убить, но хотя бы сбить с ног, выбить камень из рук, прервать связь с камнем. Я с трудом сумел поднять руку всего на несколько сантиметров вверх. Синий огонь собрался на кончиках пальцев, но тут же Лебедев резко сжал камень. Боль прошла через меня такой волной, что мир стал белым.
Последнее, что я увидел, — лицо профессора. Спокойное, бледное, напряжённое. И глаза человека, который сделал выбор и уже не может отменить начатое.
Потом пол исчез, и я рухнул в темноту.
Совет
Совет собрали ночью, что для Академии было большим событием. Профессора приходили без мантий, в дорожных костюмах, в домашних накидках. В старом зале пахло холодным камнем, чернилами и озоном после недавней тревоги. За громадными окнами светали первые серые лучи утра. Но большинство здесь собравшихся волновало то, что созвали их не по случаю начала большой войны или магического коллапса, устранить последствия которого могут лишь сильнейшие маги государства, а по делу всего лишь одного студента. И пусть он был императорским стипендиатом, но мало ли вообще было таких за всю историю Академии?
Михаил Читалов находился в лекарском крыле под тройным контуром удержания. Не под арестом. Пока что. Именно это слово висело над столом тяжелее любого приговора.
Лебедев стоял перед Советом и выглядел усталым. На правой ладони у него была свежая повязка. Серый камень, расколотый на две части, лежал в защитной шкатулке на столе перед ректором Толстым.
— Повторите заключение, — сказал ректор.
Голос старика был тихим, но никто не просил говорить громче. Профессор контурной диагностики подняла лист.
— Зафиксирован неконтролируемый выброс огня, воздуха и отклика неизвестной природы. Температурный уровень синего пламени превышает показатели обычного огненного контура в несколько раз. Энергия не соответствует ни одной зарегистрированной стихийной школе. Защитные руны кабинета выдержали частично. При отсутствии удерживающего контура возможны жертвы.
— Причина выброса?
В зале на миг стало тихо. Но Лебедев нашёл силы и уверенность ответить сам:
— Провокация нестабильного контура внешним артефактом. Под моим наблюдением.
— Без санкции Совета, — сухо сказала профессорша.
— Да.
— Вы понимаете, что ваши действия могли убить студента?
— Да.
— И всё же сделали?
— Да.
Толстой смотрел на него долго.
— Почему?
Лебедев не отвёл взгляда, с готовностью встретив вопрос ректора.
— Потому что дальнейшее сохранение иллюзии контроля опаснее контролируемого срыва. Господин Читалов уже неоднократно демонстрировал реакции, выходящие за рамки заявленной силы. Его силы слишком нестабильны и развиваются скачкообразно, непредсказуемо. Совет требовал данных. Теперь они есть.
— Дорогие данные, — сказал Огнев.
— Дешевле похорон.
— Пока.
Несколько профессоров заговорили сразу. Боевая кафедра требовала изоляции. Контурная диагностика — полного запрета на посещение занятий до завершения обследования. Маготехники хотели доступ к остаткам артефакта и показаниям рун кабинета. Лекари настаивали, что любое новое воздействие может повредить душевой контур, если он вообще поддаётся обычному описанию. Представитель ведомства сказал главное:
— Оставлять Читалова обычным студентом невозможно.
Слово «обычным» прозвучало почти насмешкой.
— Он и не был обычным, — заметил Огнев.
— Тем более. Особый статус должен быть пересмотрен. До выяснения природы отклика — содержание под стражей Академии. Ограничение выходов. Запрет на самостоятельную магию. Контакты — по разрешению Совета. Внешняя переписка — через контроль.
— Вы предлагаете заключить главу рода? — спросил Толстой. — Читаловых сейчас трудно назвать обычной фамилией, которая неспособна организовать ответ. В крайнем случае таким нашим решением может заинтересоваться сам император, ведь мы выносим решение без его ведома.
— Я предлагаю предотвратить бедствие.
Лебедев молчал. Толстой перевёл взгляд на него.
— Ваше мнение, Арсений Валерьевич?
— Я считаю, что господина Читалова нельзя отпускать без надзора. И нельзя ломать грубым заключением. Но если выбирать между его свободой и безопасностью Академии, Москвы и его собственной семьи, Совет уже знает мой ответ.
— То есть стража.
— Временное удержание.
— Не играйте словами.
Лебедев чуть склонил голову.
— Да. Стража. Но с сохранением полного суточного лекарского наблюдения и запретом на любые дальнейшие опыты без полного Совета.
Профессорша контурной диагностики добавила:
— Необходимо вызвать Распутина.
После того как назвали фамилию, голоса неожиданно стали значительно громче. Все знали, что Распутин был отнюдь не рядовым специалистом, которого можно просто так призвать для помощи, не аргументировав это действие критически важным событием.
— Он в алтайской экспедиции, — сказал кто-то.
— Значит, вернуть.
— Это займёт время.
— У нас нет другого специалиста подобного уровня.
Толстой закрыл глаза. Старик долго молчал. Настолько долго, что даже Лебедев впервые за заседание опустил взгляд. Когда ректор заговорил, голос его стал ещё суше.
— Решение Совета. Михаил Алексеевич Читалов временно лишается права покидать территорию Академии. До прибытия Григория Ефимовича Распутина и проведения полного обследования он содержится в лекарском крыле под охраной и контурным наблюдением. Самостоятельное применение магии запрещено. Контакты ограничены. Куратор Лебедев отстраняется от единоличного доступа к студенту до отдельного разбирательства.
Лебедев едва заметно поднял глаза. Вот этого он не ожидал. Толстой посмотрел на него прямо.
— Вы
