Знахарь IV - Павел Шимуро
Разлом над Жилой расширился. Если в прошлый раз это была трещина шириной в ладонь, то теперь края разошлись на полметра, и из глубины шёл пар, стелившийся по дну чаши. Земля по краям разлома была горячей, я чувствовал жар даже с расстояния в три метра, и поверхность камня вокруг трещины покрылась бурым налётом, который пульсировал медленно и ритмично, как пульсирует вена на виске лихорадящего больного.
— Тарек. Стой на краю, стрела на тетиве. Обращённые не войдут в чашу, но я хочу, чтобы ты их видел.
Он кивнул и занял позицию у валуна, с которого просматривался подход с востока и юго-востока. Его глаза двигались по опушке, считая фигуры, которые я тоже чувствовал через корневую сеть — четыре маячка на периметре чаши, все на расстоянии от ста до ста пятидесяти метров. Они стояли неподвижно, повернувшись к нам, и их тела были ориентированы не на чашу, а на меня.
— Четверо, — подтвердил Тарек. — Двое справа, за ольхой. Один на тропе, откуда мы пришли. И мелкая, которая шла за нами, встала у камня.
— Они не войдут — трава их отпугивает.
— Откуда ты знаешь?
— Не знаю точно, но они могли войти раньше и не вошли. Жила не велит, или серебро для мицелия как для нас кислота. Так или иначе, у нас есть время. Следи за ними, а я работаю.
Я спустился в чашу. Жар ударил через подошвы мгновенно, как будто наступил на раскалённую сковороду, и я понял, почему в прошлый раз Тарек шипел, соскользнув с корня: температура грунта здесь не ниже пятидесяти градусов, может, шестидесяти, и с каждым шагом к разлому она росла.
Начал с травы. Нож резал стебли тяжело, они были жёсткими, волокнистыми, и сок, вытекавший из среза, был серебристым, густым, с таким мощным мятным запахом, что у меня заслезились глаза. Я срезал стебель за стеблем, складывая в мешок: восемь, двенадцать, пятнадцать. На шестнадцатом остановился и присмотрелся — на листе, который только что взял в руки, мелкие капли росы блестели не прозрачным, а серебристым, и в каждой капле, если смотреть под определённым углом, виднелся мутный осадок. Растение концентрировало что-то из Жилы, пропуская через корни, фильтруя, трансформируя и выбрасывая на листья в виде экссудата, как потовые железы выбрасывают шлаки.
Восемнадцать стеблей — в три раза больше, чем в прошлый раз. Мешок оттягивал плечо, и я завязал его, вернулся к краю чаши, передал Тареку.
— Держи. Если побежим, то мешок не бросай ни за что. Он важнее нас обоих.
Тарек принял мешок без единого слова и закинул на левое плечо, освободив правую руку для лука.
Я подошёл к трещине на расстояние вытянутой руки. Пар обжёг лицо, глаза рефлекторно зажмурились. Отвернулся, подышал, привык и посмотрел вниз.
В глубине трещины, в полуметре от поверхности, пульсировала Жила — не бурая, как я ожидал, а тёмно-малиновая с чёрными прожилками, и в этих прожилках я узнал мицелий — тонкие нити, вросшие в ткань Жилы, как вросли в сосуды обращённых. Жила была заражена так же, как люди. Мор не просто проходил через неё, он жил в ней, паразитировал, использовал её энергию для распространения сети, и серебристая трава, росшая вокруг, была иммунным ответом, который замедлял, но не останавливал.
Достал горшок со смолой. Открыл, развёл в ней остатки серебряного экстракта — всё, что осталось от последней склянки. Смола была густой, тягучей, чёрной, и экстракт вошёл в неё, как лекарство входит в парафиновую капсулу, оставшись заключённым в матрице, из которой будет выходить медленно, капля за каплей. Пролонгированный эффект. Наро, судя по табличке, вводил чистый экстракт, который действовал два дня. Смоляная капсула должна растянуть это до трёх — четырёх дней, потому что смола — некий биоинертный материал, она не реагирует с экстрактом, а просто удерживает его, как удерживает янтарь доисторическое насекомое.
Я набрал смесь в широкий конец костяной трубки, зажал пальцем, наклонил трубку над трещиной и отпустил.
Смола упала в разлом медленно, тяжёлой каплей. Ударила в пульсирующую поверхность Жилы расплылась, как чернильная клякса на промокашке. Серебряный экстракт начал выходить из смоляной матрицы, и там, где он касался ткани Жилы, малиновое свечение мгновенно изменилось: стало ярче, чище, и чёрные прожилки мицелия начали отступать от точки контакта, сжимаясь, как сжимается плесень под каплей антисептика.
Я повторил. Вторая капля. Третья.
Жила ответила импульсом.
Я не успел упасть, потому что ноги подогнулись раньше, чем осознал удар, и колени врезались в горячую землю, ладони рефлекторно упёрлись в камень по обе стороны разлома.
Контур замкнулся напрямую. Через канал, по которому текла субстанция, питающая всё живое от Пепельного Корня до Изумрудного Сердца.
Энергия хлынула в каналы, как вода хлещет в пробоину корабля.
Водоворот в солнечном сплетении, который я раскручивал неделями, по секундам наращивая обороты, сейчас закрутился с такой скоростью, что услышал звук — он шёл не из ушей, а из грудной клетки, из самого сердца, которое билось, билось, билось, и каждый удар был сильнее предыдущего. Каналы в предплечьях расширились рывком, и боль была такой, будто кто-то засунул мне в руки раскалённые прутья и провернул — мышцы загорелись, вены вздулись, и я увидел, как под кожей предплечий проступили алые линии.
Поток ударил в сердце.
Фиброзный рубец вспыхнул. Вся пограничная зона, весь край рубца, все клетки, которые балансировали между жизнью и смертью, сократились разом, единой волной, как сокращается мышца при электростимуляции, когда ток достаточно силён.
Сердце пропустило удар.
Тишина в груди, которая длилась полсекунды, но в этой полусекунде уместилось понимание: сейчас оно либо заведётся снова, либо нет, и если нет, то я умру здесь, на горячей земле, лицом в трещину, из которой пышет паром, и Тарек понесёт домой мешок с травой и мёртвого лекаря, и одно из этих двух будет важнее.
Сердце ударило с силой, которой у него не было никогда. Удар прошёл через всё тело, от макушки до пяток, и в этом ударе была не мощь культиватора и не магия Жилы, а простая, базовая, биологическая правда: живая ткань, которая была мёртвой и ожила, работает жаднее, чем здоровая, потому что она помнит тьму и не хочет обратно.
