Знахарь IV - Павел Шимуро

Он повернулся ко мне, и на его лице, обычно собранном и непроницаемом, проступило то, что я видел крайне редко: не страх, а злость. Чистая, холодная злость человека, у которого забирают дом.

— Сейчас он не дышит. Тишина, Лекарь. Даже дятла нет. Даже мыши не шуршат. Только эти… — он ткнул копьём в лозу-паразит, свисавшую с ветки, — только черви на трупе.

Я прошёл мимо расщеплённого бука и положил ладонь ему на плечо, на секунду, не дольше. Тарек дёрнулся, как от ожога, но не отстранился.

— Мы за этим и идём, — сказал я. — Чтобы он снова задышал.

Тарек мотнул головой, как мотают головой те, кто услышал слова, понял их, но не готов им поверить, и мы пошли дальше по тропе, которую мальчишка знал с трёх лет и которая теперь выглядела так, будто по ней прошла химическая атака.

На тридцать пятой минуте мы вошли в мёртвую зону.

Переход был резким, как шаг из освещённой комнаты в тёмный коридор. Последний живой корень, на котором я замкнул контур, показал границу: здесь слабый, хриплый, но живой поток, а через метр уже ничего — чернота, тишина. Я перешагнул эту границу и почувствовал себя так, будто вынули затычки из ушей наоборот, мир не стал громче — он стал глуше, потеряв целый слой информации, который за последний месяц я привык воспринимать как естественную часть реальности.

Земля под ногами хрустела. Корни, торчавшие из грунта, были чёрными, ломкими, рассыпались под подошвой, как обугленные ветки. Деревья стояли, но их стволы потеряли цвет. Лозы-паразиты здесь не росли, потому что паразитировать было не на чем.

Тарек шёл первым, лук в руке, стрела на тетиве. Его шаги стали шире, и он больше не крался, потому что это не имело смысла — в мёртвой зоне нечего слышать и некому слышать нас.

Или я так думал.

На сорок пятой минуте, когда мёртвая зона кончилась и первые живые корни снова замерцали под ногами на краю моего восприятия, Тарек остановился.

Его правая рука поднялась, сжатая в кулак — стой. Стой и молчи.

Я замер.

Впереди, за завалом из упавших стволов и лоз, свисавших с мёртвых ветвей, как гирлянды с обгоревшей ёлки, стояла фигура — невысокая, худая, в рваном платье, перепачканном землёй и бурой слизью. Босые ноги утопали в мёртвой листве по щиколотку.

Девочка, может быть, лет восьми-девяти, чуть старше той, что лежала в карантине за стеной. Её волосы свисали грязными прядями, закрывая лицо, и она стояла неподвижно, повернувшись к нам боком, как стоят животные, которые слышат звук, но ещё не определили его источник.

Потом она повернула голову.

У Тарека потянулась рука к луку быстрее, чем он успел подумать, стрела легла на тетиву, пальцы натянули до скулы, и я увидел, как его локоть дрогнул, когда он увидел лицо.

Чёрные глаза — гладкие, блестящие, без белков и радужек, как два куска отполированного обсидиана, вставленных в глазницы. И рот растянут в широкую, неподвижную улыбку, которая не имела ничего общего с радостью, потому что мышцы, создававшие эту улыбку, сокращались не по воле ребёнка, а по воле того, кто управлял мицелием, проросшим в её лицевые нервы.

— Тарек, — шепнул я. — Не стреляй.

Его дыхание было частым, рёбра ходили ходуном, но пальцы на тетиве не разжались.

— Она… оно… — его голос был хриплым и тихим, и в этом голосе я услышал то, что страшнее злости — отвращение, смешанное с жалостью, горючая смесь, от которой люди совершают поступки, о которых потом жалеют.

— Это ребёнок, Тарек. Тело ребёнка. Она не контролирует себя, но тело живое, сердце бьётся.

— Откуда ты знаешь?

Я знал, потому что стоял на живом корне и контур замкнулся автоматически, и витальное зрение, активировавшееся на третьем выдохе, показало то, что обычные глаза не видели.

— Чувствую. Сердце бьётся, — сказал я.

Девочка повернулась к нам всем телом. Её босые ноги переступили по мёртвой листве, и движение было неправильным — не как ходят дети, не как ходят взрослые, а как ходят марионетки, которыми управляет кукольник, не до конца освоивший механику суставов. Колено сгибалось чуть позже, чем нужно, стопа опускалась плашмя, без переката с пятки на носок.

Улыбка не исчезла. Девочка стояла в пяти метрах от нас, и от неё шла вибрация, которую я чувствовал не через корень, а через подошвы ботинок.

Она стояла здесь не потому, что ждала нас, а потому, что сеть направила её сюда, к точке, где корневая связь восстанавливалась после мёртвой зоны.

— Обходим, — сказал я. — Левее. Не бежать, не шуметь.

Тарек опустил лук, но стрелу не убрал. Мы двинулись влево, обходя девочку по широкой дуге, и она поворачивала голову вслед за нами медленно, плавно, как поворачивает головку подсолнух за солнцем, и её чёрные глаза следили не за нашими телами, а за тем, что она чувствовала через мицелий: два источника тепла, два бьющихся сердца, один из которых нёс в себе след серебряной энергии, которая была помехой.

Когда мы отошли на двадцать метров, девочка развернулась и пошла за нами с той же марионеточной походкой, спотыкаясь о корни, не поднимая рук для баланса. Просто шла, сохраняя дистанцию, как спутник на орбите.

— Не оборачивайся, — сказал я Тареку. — Она не догонит — скорость у неё ниже нашей, тело не слушается. Но и не отстанет.

— А если их будет больше?

Я не ответил, потому что через подошвы ботинок, через живой корень, на который наступил левой ногой, до меня донёсся ещё один маячок. Потом второй. Третий.

Где-то впереди, на подходе к чаше, их было ещё как минимум трое.

…

Деформированная зона открылась внезапно.

Деревья расступились, и перед нами легла чаша двадцать метров в диаметре, с просевшей на полметра землёй и скрюченным буком в центре, чей ствол закручивался спиралью, как рог мифического зверя. Но за те дни, что прошли с моего последнего визита, чаша изменилась так, что я остановился на краю и смотрел, забыв про обращённых за спиной, про тикающие часы, про всё.

Серебристой травы было втрое больше.

Она росла повсюду: из трещин камней, из переплетённых корней бука, из самой земли по краям чаши плотными куртинами, и серебристо-зелёные стебли стояли прямо,