Восхождение Плотника. Том 4 - Антон Панарин
— Если потребуется я в вашу защиту выступлю, так как вины вашей в том нет. Даже те кто жили с Микулой бок о бок не знали о его вероисповедании. Судя по тому что староста убил своих же внуков, не знали даже родичи. По крайней мере о Чернобоге. Про махинации думаю не то что догадывались, а даже участвовали в них.
Данила хмуро кивнул, принимая аргумент, но по лицу было видно что утешение вышло слабое. Данила покачал головой и провёл ладонью по лицу тяжело вздохнув.
В этот момент к нам начали подтягиваться деревенские. Сначала один, потом ещё двое, потом целая толпа. Мужики стояли со снятыми шапками, бабы жались друг к другу. Кто-то всхлипывал, кто-то просто молча смотрел на приказчика, ожидая невесть чего. Весть о том, что приехал боярский человек, разнеслась по деревне за считанные минуты.
Первым подошёл Григорий, Анфискин отец. Рыбак мял шапку в руках и выглядел так, будто не спал трое суток, хотя вероятнее всего так оно и было.
— Ваше благородие, — начал он и голос его подрагивал. — Микула мне семь лет назад одолжил четыре золотых на починку лодки. Вернул я всё до копейки, а расписку он так и не отдал. Грозился, что заберёт дом и дочку на улицу выгонит, ежели я хоть слово поперёк вякну.
Данила достал из-за пояса свёрнутую в трубку берестяную тетрадь и вытащил из сумки чернильницу с пером.
— Имя, сумма, год. Говори чётко, я записываю.
Григорий не успел договорить, как из толпы вышла дородная тётка с красными от слёз глазами.
— Меня Микула заставил два года бесплатно ему стирку делать, потому что муж мой задолжал ему золотой за зерно. Муж помер, долг я отработала втрое, а расписка так и осталась у старосты. Грозился что если не буду стирать, то сынка моего в тюрьму за воровство сошлёт, хотя мой Ванечка никогда ничего не крал!
За ней вышел хромой мужичок из дальних дворов:
— У меня десять серебряников висело с позапрошлой зимы. Отдал с процентами, аж пятнадцать заплатил, а бумажку Микула спрятал и грозил что припомнит, ежели что.
Один за другим деревенские выходили из толпы и рассказывали свои истории. Данила записывал, изредка задавая уточняющие вопросы, и лицо его мрачнело с каждым новым свидетельством. Через полчаса перед ним выстроилась очередь в два десятка человек, и каждый нёс свою обиду, копившуюся годами под гнётом козлобородого старосты.
Я стоял в стороне и слушал. Некоторые истории я знал, о других слышал впервые. Микула оказался ещё большей сволочью, чем я предполагал. Даже снасильничал одну из деревенских баб и заставил молчать.
Когда последний жалобщик договорил, Данила убрал тетрадь и обвёл деревенских тяжёлым взглядом.
— Значит так, — голос его прозвучал по-военному чётко, и толпа разом притихла. — Именем боярина Воротынского объявляю следующее. Всё имущество Микулы, нажитое путём казнокрадства и вымогательства, подлежит описи и конфискации в пользу боярской казны. Все долговые расписки старосты считаются ничтожными. Родичи Микулы, сожительствовавшие с ним под одной крышей и пользовавшиеся краденым, лишаются собственности и подлежат выдворению из деревни. Дом старосты и надворные постройки переходят в общинное владение.
По толпе прокатился гул. Кто-то охнул, кто-то взмолился, а кузнец, отец Громилы, побелел и отступил на шаг. Его жена, Микулина дочь, прижала ладони ко рту и захлопала глазами. Тётка Зинка, мать Крысомордого и Ушастого, заголосила на всю деревню:
— Да куда ж мы пойдём⁈ Дитяток поубивали, а теперь и нас на улицу⁈ Мы-то при чём⁈
Данила посмотрел на неё без капли сочувствия.
— При том, что жили за чужой счёт и молчали в тряпочку. Чтобы через час вашего духа здесь не было.
Зинка завыла в голос, а кузнец стоял с каменным лицом и молча смотрел в землю. Его жена дёргала мужа за рукав, но тот не шевелился, будто из него разом вытекла вся жизнь.
Данила развернулся к своему коню и принялся затягивать подпругу, давая понять что разговор окончен. Я переглянулся с Древомиром. Мастер едва заметно кивнул, мол давай, спрашивай что хотел.
— Данила Кузьмич, — окликнул я приказчика. — Ещё один вопрос. Деревня осталась без старосты. Старый помер, нам бы назначить нового.
Данила обернулся и смерил меня взглядом, в котором промелькнуло что-то похожее на усталое одобрение.
— Зачем нового? У вас же уже есть староста. — усмехнулся он подмигнув мне. — Ты нечисть завалил, производство наладил, людей вокруг себя собрал. Кирьян мне про тебя все уши прожужжал, расхваливал на все лады. Думаю ты отлично справишься с этой ролью. Но ежели сомневаешься в своих способностях, то можете выборы устроить. Деревня ваша, вам и решать.
Он хлопнул коня по крупу и стал проверять поклажу. Я повернулся к толпе и увидел что вся деревня пялится на меня с надеждой в глазах. Петруха протиснулся вперёд, придерживая распухшую щёку ладонью, и прогнусавил на всю улицу:
— Ну а чего тут выбирать? Ярый наш староста! Кто за Ярого?
Руки поднялись разом, и мне на секунду показалось что это сон, в котором плотник с двумя обрубками пальцев вдруг оказывается главой деревни. Но это был не сон. Это была Микуловка после самой паршивой ночи в своей истории, и жителям этой Микуловки нужен был кто-то, кто не убежит и не спрячется.
— Единогласно, — констатировал Древомир, хотя сам руки не поднимал. Он просто стоял широко улыбаясь.
Данила кивнул, черкнул что-то в своей тетради и обратился ко мне:
— Поздравляю с новой должностью.
— Спасибо. — произнёс я не до конца понимая сколько проблем я на себя взвалил.
Через час Зинку и дочь Микулы с мужем-кузнецом усадили на телегу, которую реквизировали тут же, во дворе покойного старосты. Зинка голосила не переставая, кузнец молчал, а его жена тихо плакала, зажимая рот рукавом. Стражники Данилы выстроились колонной и всадники тронулись к южным воротам.
Деревенские молча стояли вдоль дороги и провожали процессию взглядами. Никто не кричал проклятий вслед, никто не радовался. Просто смотрели, как уезжает осколок старой жизни, державшей их за глотку тридцать пять лет.
Когда последний всадник скрылся за воротами, я почувствовал как Петруха толкает меня локтем в здоровый бок.
— Ярый, а ты ведь теперь староста.
— Рад что
