Восхождение Плотника. Том 4 - Антон Панарин
— Ты его здорово замедлил, — кивнул я. — Без тебя мы бы не управились.
И ведь я не врал. В этом сражении усилия каждого привели к победе. Правда эта победа обошлась весьма дорого. Петруха осторожно потрогал щёку и зашипел от боли.
Древомир стоял в стороне и молча наблюдал за нами. На его лице проступило что-то вроде усталого облегчения, которое он впрочем тут же спрятал за хмурой маской.
— Хватит обниматься, калеки, — проскрипел он. — Идёмте лучше раненых перевяжем, раз уж лекарь один на всю деревню.
Мы с Петрухой помогали Савелию ещё около часа. Сперва затащили раненых в дом старосты, после я таскал воду из колодца, Петруха рвал холсты на бинты, Древомир варил на печи какой-то отвар по рецепту лекаря, и ворчал что отвар воняет хуже козла, хотя козёл к этому моменту уже сгорел дотла.
Когда Савелий наконец добрался до моей руки, он долго молчал, разглядывая обрубки пальцев. Срезы были рваными и неровными, кость торчала на полсантиметра из воспалённого мяса.
— Кости надо подровнять. Будет больно, — коротко предупредил лекарь.
— Валяй, — процедил я и стиснул зубы.
Было не просто больно. Было так, что перед глазами заплясали разноцветные пятна, а ногти здоровой руки до крови впились в ладонь. Савелий работал быстро и жёстко, как опытный хирург, которому не до сантиментов. Промыл, обрезал лоскуты кожи, затянул рану какой-то вонючей мазью и перебинтовал.
— Два пальца тебе уже никто не вернёт, — констатировал лекарь, вытирая руки. — Но если повезёт, то раны заживут быстро и без нагноения.
Савелий ушел осматривать раненых, а мы с Петрухой уселись на крыльце ближайшей избы. Рассвет уже занимался, окрашивая небо серым.
— Ярый, — Петруха повернулся ко мне, и его здоровый глаз блестел. — А что теперь будет?
— Теперь никто нам палки в колёса совать не станет. Ну, по крайней мере до тех пор, пока нового старосту не назначат.
Петруха помолчал, переваривая новость, а после осторожно потрогал фингал и зашипел.
— Ярый, — окликнул меня Древомир.
Мастер стоял у калитки и смотрел в сторону южных ворот. Рука вытянулась вперёд, указывая направление.
— А это кто там едет?
Через распахнутые створки, мимо пустых вышек, въезжал конный отряд. Я насчитал одиннадцать всадников. Бойцы в кожаных доспехах с металлическими бляхами, при мечах и луках. Впереди ехал коренастый мужик в тёмном плаще на вороной кобыле, и даже с расстояния в полсотни шагов я понял что это чинуша.
Всадники ехали оглядываясь по сторонам, и надо полагать вид залитого кровью снега, обугленных останков посреди улицы и воющих баб произвёл на них должное впечатление, потому что чинуша поднял руку и отряд тут же остановился.
— Кто здесь за старшего? — крикнул чинуша хриплым голосом.
Никто инициативу брать на себя не желал, поэтому вперёд шагнул я:
— Я за старшего. Ярый, мастер-плотник. А вы кто будете?
Всадник спешился. Вблизи он оказался крепче чем на расстоянии. Широкие плечи, бычья шея, густая русая борода с проседью. Даже удивительно что у него не было оружия, а только пара сумок с документами. Правда под тёмным плащом угадывалась добротная кольчуга. Лет ему было под пятьдесят, и выглядел он побитым жизнью, но не сломленным.
— Данила Кузьмич, приказчик боярина Воротынского, — представился он и снова оглядел деревню. — Мне Кирьян передал кое-какие бумаги касательно вашего старосты. Вот приехал поговорить с Микулой.
При упоминании Кирьяна у меня отлегло от сердца. Значит, купец сдержал слово и податная книга попала куда следует. Правда я рассчитывал что приказчик приедет на пару недель раньше.
— Что тут произошло? — Данила Кузьмич шагнул к ближайшей луже крови и присел на корточки, разглядывая следы на снегу.
— Староста Микула оказался не только казнокрадом, но и поклонником Чернобога. Держал в доме алтарь и совершал подношения. А ночью обернулся волколаком и положил четырнадцать человек, прежде чем мы его упокоили.
Данила Кузьмич медленно поднялся с корточек и уставился на меня.
— А доказательства твоих слов имеются? — произнёс он ровным тоном.
— Само собой. Идёмте.
Я повёл приказчика к избе Микулы, по пути показал ему труп волколака. Забавно, но приказчик не удивился, будто частенько сталкивался с такой пакостью. Стражники Данилы спешились и рассредоточились по улице, грамотно перекрывая подходы.
Я провёл Данилу через разгромленные комнаты, мимо опрокинутой мебели и разбитой посуды, мимо трупа Крысомордого к лестнице на второй этаж.
— Чердачный люк наверху, — пояснил я поднимаясь по лестнице. — Микула перенёс алтарь из подвала на чердак после того как я обнаружил его тайник.
— Откуда ты знаешь про подвал? — Данила поднимался следом, и половицы скрипели под его весом.
— Залез к нему в дом и нашёл. Там же обнаружил податную книгу с двойной бухгалтерией и расписки, которыми он держал полдеревни на привязи. Книгу передал Кирьяну, а Кирьян, надо полагать, передал вам.
— Надо полагать, — сухо подтвердил приказчик.
Я подставил комод, залез на него, а после подтянувшись забрался на чердак. Данила кряхтя полез следом.
На чердаке стоял удушливый запах гари и чего-то кислого, тошнотворного. Там, где прежде стоял дубовый чурбан с выжженными перевёрнутыми деревьями, теперь лежала горка серой трухи и пепла. Стропила над этим местом были покрыты жирной чёрной копотью, а доски пола прогорели насквозь, обнажив обугленные лаги. Вокруг валялись осколки глиняной плошки, обрывки кожаного мешочка и мелкие фрагменты костей, спёкшихся от жара.
Данила присел рядом с кучей пепла и подцепил пальцами обгорелый кусок бересты, на котором ещё угадывались очертания перевёрнутой подковы. Повертел в руках, понюхал и отбросил в сторону.
— Чернобог, значит, — произнёс он негромко и провёл ладонью по почерневшей стропильной балке. — Вот же мерзость. Под самым носом у боярина завёлся культист, а мы ни сном ни духом.
— В деревне об этом тоже мало кто знал, — вставил я. — Микула умело прятал концы в воду. Единственный свидетель, молчал под страхом смерти. Остальные догадывались, но боялись рот раскрыть.
Данила выпрямился, отряхнул колени и кивнул в сторону люка.
— Пошли на воздух. Здесь дышать нечем.
Мы спустились на улицу, и приказчик полной грудью вдохнул морозного воздуха. Лицо его осунулось, между бровей пролегла глубокая складка.
— Боярин мне за это голову оторвёт,
