Семеро по лавкам, или "попаданка" во вдову трактирщика - Алёна Цветкова

— Прямо перед тем, как его посадили.

Эван выглядит удивленным, и я знаю, что он хочет задать больше вопросов.

— Это из-за фотографии? Она спровоцировала его связаться с тобой?

Я киваю и подумываю рассказать ему все, но воздух вокруг нас внезапно сгущается. По оголенной коже рук пробегает озноб. Взгляд Эвана скользит за мою спину, и мне даже не нужно оборачиваться, чтобы понять, что Стоун затаился в тени.

— Возвращайся наверх, — рявкает он.

Мой стул скрипит по полу. Эван громко вздыхает, понимая, что наш разговор закончен. Я отказываюсь смотреть на Стоуна, когда прохожу три шага до своей комнаты. Стоун не двигается. Он стоит у выхода из кухни, преграждая мне путь к двери кладовки. Я смотрю мимо его плеча, зная, что его взгляд прикован ко мне.

— Двигайся, — требую я, расправляя плечи и готовясь дать отпор.

Его рот открывается. Он облизывает губы, и я понимаю, что он собирается сказать что-то, что выведет меня из себя, но к моему удивлению, Стоун отступает, чтобы я могла пройти. Моя грудь касается его, и то, как его теплое дыхание скользит по моей коже, раздражает меня. Мне хочется распахнуть дверь так широко, чтобы она ударила его по лицу, но вместо этого я сохраняю хладнокровие и открываю ее ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь.

Мгновением позже дверь щелкает, и если бы Эван не наблюдал за нами из кухни, я уверена, что Стоун наверняка перетащил бы стул и припер дверную ручку, заперев меня внутри. Просто из злорадства.

— Отстань от нее.

В голосе Эвана звучит гнев и я морщусь. Его голос понижается, но у меня исключительный слух. Нельзя расти в приемных семьях и не научиться подслушивать.

— Я отстал, — говорит Стоун обычным тоном. — В противном случае я, вероятно, поставил бы ей подножку, когда она проходила мимо.

— Стоун. — Эван злится.

— Расслабься. Я шучу.

— Мне надоели твои шутки. Я не хочу, чтобы ты даже смотрел на нее. Не сейчас.

— Не сейчас?

Слышно плохо, поэтому я прижимаю ухо к щели.

— И что это должно значить? Это из-за того, что она расплакалась? Откуда мне было знать, что обычная фотография в интернете доведет ее до срыва? Она слишком драматизирует.

— Ради всего святого, Стоун! Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. — Эван рычит так громко, что я отшатываюсь от двери. — Разве ты не заметил, что Рен нет в соцсетях? Что ее фотографий нет в интернете? Вообще нигде? — Следует короткая пауза, прежде чем Эван продолжает: — Конечно, не заметил. Ты слишком эгоистичен, чтобы думать о ком-то, кроме себя.

— Нет ничего плохого в том, чтобы быть сосредоточенным на себе. Я начну беспокоиться о других, когда разберусь со своей карьерой.

— Нет, но есть что-то неправильное в том, чтобы вредить невинным людям только потому, что ты слеп к реальным проблемам, с которыми сталкиваются другие.

— Хочешь поговорить о нанесении вреда невинным людям?

Мои глаза расширяются, и я бросаю взгляд на свои вещи в изножье импровизированной кровати. Похоже, мне пора собираться. Стоун имеет полное право сдать меня прямо сейчас.

— Что? — спрашивает Эван. Он звучит так, будто терпение на пределе.

— Сначала ты. Какие реальные проблемы у Рен сейчас, когда она совершеннолетняя и больше не та бедная девочка с палками вместо ног, которую перебрасывают из одной приемной семьи в другую? А? Потому что со стороны выглядит так, будто у нее все отлично.

— Отлично? Она спит в гребаной кладовке из-за тебя.

— Она не так уж и невиновна во всей этой истории, Эван. Просто ты этого не видишь, потому что слеп ко всему, что она делает.

— Это ты слеп, Стоун.

Ноги подкашиваются, я хватаюсь за ручку двери. Они ругаются вполголоса, но я слышу каждое слово. И пусть я ненавижу Стоуна, я не хочу вставать между ними. Эван для меня слишком важен, чтобы разрушать их дружбу.

— Ладно, тогда просвети меня. Почему фотография стала такой проблемой?

Мои пальцы крепче сжимаются на потертой бронзовой ручке.

— Ее гребаный папаша вышел на связь. Ты опубликовал фотографию, и он нашел ее!

Мне приходится собрать всю силу воли, чтобы не выскочить на кухню и не сказать Эвану, чтобы он замолчал. Но вместо этого замираю, прижавшись головой к двери, и с горечью думаю о том, почему моя жизнь должна быть такой сложной.

— Разве он не в тюрьме?

Я делаю глубокий вдох, пытаясь избавиться от тревоги, засевшей на задворках сознания.

— Ты думаешь, раз он в тюрьме, то не может ее терроризировать? Не может угрожать ей?

Шаги отдаляются за дверью, и я понимаю, что их разговор перешел наверх.

Голос Эвана понижается до шепота.

— Ты даже не представляешь, через что ей пришлось пройти в старших классах, Стоун. Ты хоть раз задумывался, почему я никогда не разрешал тебе остаться с ночевкой?

— Задумывался, но я решил, что ты просто запал на нее.

Я морщусь от отвращения.

— Это было из-за ее ночных кошмаров. В первое время после переезда она почти каждую ночь кричала так, как будто ее убивают. Так что отвали на хрен, потому что ни ты, ни я на самом деле не знаем, что ей пришлось пережить.

Я прислоняюсь головой к двери и стою так до тех пор, пока их шаги не стихают. Потом ложусь, снова смотрю на луну и стараюсь думать о чем угодно, только не о звонке от отца.

* * *

— Она довольно хороша в этом. — Гас подталкивает отца костлявым локтем, пока они наблюдают за мной с другого конца трейлера.

Пот струится по коже, скатывается мимо ключицы и исчезает в вырезе майки. На улице тридцать два градуса, а внутри трейлера будто все пятьдесят. Конфорка газовой плиты спалила мне все волосы на руках, и хотя я отлично разбираюсь в математике и знаю разницу между кислотами и щелочами, проводить «научные эксперименты» под присмотром наркозависимого отца и его помощника — не мое представление о веселых летних каникулах.

— Знаю. Я учил ее годами, и она превзошла все мои ожидания.

Я бросаю взгляд на отца и жалею, что не могу поправить маску на своем лице. По крайней мере, он выдал мне нормальную лабораторную экипировку, пока я готовлю один из самых опасных наркотиков в мире.

Вот чем закончились «научные опыты», которые когда-то сблизили нас с папой.

Он готовил меня к этому с самого детства.

— О, она хороша, это точно, — голос Гаса постепенно сходит на нет. Его мизинец покрыт белым порошком, и, опустив маску, он втягивает свежую