Лекарь Империи 18 - Александр Лиманский
Ордынская покраснела и открыла рот, чтобы извиниться, но Кромвель остановил её жестом руки — коротким, повелительным.
— Это был комплимент, девочка. Принимай.
— Спасибо, милорд, — выдавила Ордынская.
— Я также хотел бы, — продолжал Кромвель, и голос его стал тише, весомее, — принести извинения. За вчерашнее. Слова, сказанные мной в… состоянии аффекта, не отражают моего истинного отношения. Я в долгу перед каждым из вас, включая молодого Пендлтона, которого я, кажется, пообещал лишить семьи и карьеры. Не переживайте, его практика в безопасности. И что я намерен поблагодарить его лично, когда он наберётся смелости появиться мне на глаза.
— Ой ли, — сказал я. — Хотя насчёт смелости — дайте ему пару дней. Вчера вы были весьма убедительны.
— Я всегда убедителен, — ответил Кромвель, и тень улыбки пробежала по его лицу. — Это семейная черта.
Он замолчал.
Отошёл от камина. Сделал несколько шагов по кабинету, и я заметил, что при всей его бодрости походка ещё оставалась осторожной — он ступал мягко, контролируя каждое движение, как человек, который привык к собственному телу, но пока не до конца ему доверяет. Лорд остановился у окна, постоял, глядя на мокрый сад за стеклом, и повернулся ко мне.
— И все же, — сказал я. — Я бы рекомендовал вам покой. После такого стресса для организма, последнее что вам нужно — это движение. Лучше постельный режим несколько дней.
Что-то изменилось в его лице. Я не смог бы описать это точно — не микромимика, не напряжение мышц, не движение бровей. Что-то более глубокое… Личное, что ли… как будто он снял одну маску и надел другую, или, может быть, впервые за весь наш разговор снял маску вовсе.
Он смотрел на меня. Так пристально, что взгляд его проходил по моему лицу медленно, изучающе, задерживаясь на деталях.
Я напрягся. Фырк в моей голове замер.
Кромвель выдержал паузу.
— Вы так похожи на своего отца, — произнёс он.
Глава 6
Я молчал.
Честно говоря, не знал, что ответить. Фраза ударила в место, которое я привык считать закрытым. Запечатанным, забетонированным, засыпанным сверху ежедневной работой, пациентами, операциями и всем остальным, что не даёт времени думать о вещах, которые нельзя вылечить.
Родители прежнего хозяина этого тела.
Я знал о них ровно столько, сколько нужно для заполнения анкеты: погибли при невыясненных обстоятельствах, когда Илья Разумовский был ребёнком. Подробностей не искал.
Частично потому что хватало других проблем. А частично, потому что это были не мои родители, а его, того Ильи, который жил в этом теле до меня и которого больше нет. Лезть в чужое прошлое казалось неправильным, как вскрывать письмо, адресованное не тебе.
Но если британский пэр, лорд Палаты, человек, у которого на каминной полке стоят фотографии с королевскими особами, знал моего отца в лицо и видел сходство с первого взгляда — значит, Григорий Разумовский был далеко не мелкой сошкой. И это меняло всё. Или ничего. Я ещё не решил.
Кромвель заметил моё замешательство. Он был стар, болен и едва стоял на ногах, но глаза у него работали безупречно — глаза политика, привыкшего читать лица так же, как я читаю кардиограммы.
— Простите, — произнёс он, и в его голосе прозвучало искреннее удивление. — Я не знал, что господин Серебряный вам ничего не рассказал.
Серебряный. Конечно. Магистр-менталист, кукловод в костюме-тройке, который знал обо мне больше, чем я сам, и дозировал информацию так же точно, как фармацевт дозирует морфин — ровно столько, сколько нужно для контроля, и ни миллиграмма больше.
Почему я не удивлён?
— Мои родители погибли, — сказал я. Ровно, спокойно, констатируя факт, который до этой минуты считал неоспоримым.
Кромвель покачал головой. Медленно, с тяжестью, которая говорила о том, что следующие слова он произносил не легко.
— Ваш отец не погиб. Это абсолютно точная информация. Его зовут Григорий Филиппович Радулов.
Радулов. Не Разумовский. Другая фамилия.
— И когда-то он служил при дворе Английской короны, — продолжал Кромвель, — до тех пор, пока…
Он оборвал фразу. Резко, как обрезают нитку ножницами. Его лицо закрылось — профессиональная выучка аристократа, который понял, что сказал больше, чем собирался.
— Впрочем, неважно до каких пор. Это дела минувших дней.
Неважно. Ну конечно. Когда лорд говорит «неважно» таким тоном — это означает ровно противоположное. Это означает «важно настолько, что я не готов обсуждать это с человеком, которого знаю вторые сутки, каким бы благодарным я ему ни был».
— Двуногий, — Фырк в моей голове заговорил осторожно, и сама эта осторожность была красноречивее любых слов. — Ты слышал? Радулов. Не Разумовский. Служил при английском дворе. А потом случилось что-то, от чего старик скривился, как от зубной боли. Твой папаша, похоже, натворил делов.
Я слышал.
Григорий Филиппович Радулов. Сменил «Разумовский» на псевдоним «Радулов», но зачем? Прикрытие, новая личность? Или что?
Отец жив. Серебряный знал и молчал. Кромвель начал говорить и оборвал себя на полуслове. Сожаление в его голосе — настоящее, глубокое, значит, отец совершил что-то такое, от чего даже благодарный лорд не хочет продолжать разговор.
Шпион? Дипломат? Перебежчик? Предатель?
Этим нужно будет заняться. Серьёзно, основательно, с допросом Серебряного и проверкой всех доступных источников. Но не сейчас. Сейчас передо мной стоял пациент, которого я вчера вытащил с того света.
Я отложил этот вопрос, как откладывают рентгеновский снимок, на котором видно что-то подозрительное, но прямо сейчас пациент на столе и нужно оперировать. Отцом я займусь позже.
— Благодарю за информацию, милорд, — сказал я, и голос мой прозвучал ровнее, чем я себя чувствовал. — Я ценю вашу откровенность.
Кромвель кивнул. Он тоже был рад сменить тему. Я видел это по тому, как расслабились его плечи, когда разговор ушёл от Григория Радулова. Видимо, понял, что сболтнул лишнего.
— Я позвал вас не только для того, чтобы ворошить прошлое, — сказал он и прошёлся вдоль книжных шкафов, проведя пальцами по корешкам. — Я позвал, чтобы поблагодарить. За спасение. Сэр Реджинальд приезжал ко мне с утра. Мы с ним очень мило побеседовали. Этот старый хрен вёл себя так, будто ничего не случилось, будто он не ждал моей смерти с терпением гробовщика, будто его консилиум
