Мой кошмарный роман - Надежда Паршуткина
— Не хочу спать, — упрямо повторила я, и мой голос прозвучал сипло и странно.
— Ну, как знаешь, — пожала она плечами, и в её глазах читалось беспокойство, смешанное с раздражением. — Только потом не ной, что голова раскалывается.
Она ушла в комнату, и вскоре оттуда донёсся ровный, беззаботный храп. А я осталась одна. Бродила по квартире, как неприкаянная тень, потом, не вынеся гнетущей тишины и духоты, которые сами по себе были снотворным, вышла в подъезд. Там пахло сыростью, ржавчиной и старым кошачьим кормом. Я села на ледяную бетонную ступеньку, прислонилась головой к холодным перилам и проваливалась в короткие, обрывистые провалы забытья. Дремала по две-три минуты, а потом вздрагивала и открывала глаза от каждого скрипа входной двери, от далёких шагов на улице, от собственного учащённого сердцебиения. Потом, окоченевшая, вернулась в квартиру, нашла на дне чайника горький, остывший кофейный осадок и выпила его, морщась.
На занятиях я впивалась ногтями в ладони до боли, до белых лунок, кусала внутреннюю сторону щеки, пока не чувствовала солоноватый привкус крови, пила воду мелкими, частыми глотками, заполняя желудок холодной тяжестью. Преподаватель по древнерусской литературе, заметив мой стеклянный, отсутствующий взгляд, сделал мне тихое, но строгое замечание. Я кивала, ничего не понимая. К вечеру я была похожа на выжатый, высушенный на ветру лимон — сморщенная, жёлтая, с трясущимися руками. Шла домой, почти не видя дороги, спотыкаясь о невидимые неровности асфальта и бордюры.
Дома я, не снимая даже куртки и сапог, побрела в ванную. Не думая, не рассуждая, повернула кран с ледяной водой на полную и шагнула под душ. Прямо в одежде. Жестокий, обжигающий холод хлестнул по голове, по плечам, хлынул за воротник, заставив захлебнуться и закричать от шока. Я стояла, трясясь мелкой дрожью, зубы стучали, но сознание пронзила острая, почти болезненная ясность. На несколько драгоценных минут. Вытерлась наскоро полотенцем, натянула сухой, грубый свитер, который кололся и чесался, и села за стол. Раскрыла учебник. «Не спать. Только не спать. Не видеть его», — бормотала я беззвучно, как заклинание.
Но тело — предатель. Оно мудрее отчаянной воли. Медленно, неотвратимо, как заходящее солнце, моя голова стала клониться к раскрытой книге. Веки, тяжёлые, как свинцовые ставни, опустились. И чёрная, густая, беспробудная тьма накрыла меня с головой, смыв последние остатки сопротивления.
Глава 13
Маша
Я лежала на чём-то невероятно мягком, упругом и тёплом. Это не был стол, не диван и уж точно не страницы «Слова о полку Игореве». Я открыла глаза.
Прямо надо мной, в считанных сантиметрах, было его лицо. Игнат. Я лежала… на его голой груди. Щекой чувствовала твёрдые мышцы, тепло кожи, ровный, сильный стук сердца под рёбрами. Он смотрел на меня сверху вниз, и на его обычно суровом, замкнутом лице была улыбка. Не торжествующая, не насмешливая. Облегчённая. Бесконечно, до дрожи в руках, нежная.
— Боги… — прошептал он, и его низкий голос был хрипловатым от сдерживаемых эмоций. — Ну, наконец-то. Что с тобой, крошка? Почему ты… почти пустая? — Его чёрные глаза, в которых сейчас не было и намёка на холодный металлический блеск, а только тёплая, живая, бездонная глубина, смотрели с такой сосредоточенной заботой, что у меня внутри всё перевернулось и ёкнуло, как от внезапной боли.
— Опять ты, — выдохнула я, и в этих двух словах вылилась вся моя накопленная усталость, злость и беспомощность.
Я попыталась оттолкнуться, сесть, но его рука на спине даже не дрогнула. Тогда я инстинктивно потянулась свободной рукой к своему предплечью — к тому самому месту, где в прошлый раз оставила кровавые царапины. Ущипнуть. Ударить. Сделать что угодно, лишь бы вырваться из этого сна, из этой невыносимой близости.
— Нет! — его крик был резким, почти яростным, и в нём звенел неподдельный испуг. Он перехватил мою руку в воздухе, его пальцы сомкнулись на моём запястье не больно, но так твёрдо, что любое движение стало бессмысленным. — Не смей. Больше никогда. Слышишь?
— Пусти! Мне же больно! — я дёрнулась, пытаясь вырвать руку, но его захват был как тиски, обтянутые бархатом — непреодолимыми, но не жестокими.
Вместо того чтобы отпустить, он перевернул нас одним плавным, уверенным движением. Я оказалась на спине, на мягком ложе из мехов и тканей, а он накрыл меня сверху, опершись на локти, чтобы не давить всей тяжестью. Его огромные, кожистые крылья, тёмные, как ночное небо, были сложены за спиной, образуя над нами тёмный, уютный шатёр, отсекая остальной мир. В этом замкнутом пространстве пахло только им — дымом, кожей, чем-то диким и древним — и мной, пропахшей кофе, городской пылью и страхом.
— Я так соскучился, — прошептал он, и его губы почти коснулись моего виска. Он глубоко, с наслаждением вдохнул, будто мой запах был для него воздухом. — Ты пахнешь кофе, холодной водой и… изнеможением. Что ты с собой делала эти дни?
— Ага, «скучал», — я фыркнула, снова пытаясь выскользнуть, но его тело было неподвижной скалой, нагретой изнутри. — Я всё видела. Очень трогательно. Теперь пусти меня.
— Почему в тебе почти не осталось энергии? — он приподнялся ещё, чтобы лучше видеть моё лицо, его брови сошлись в тревожной, строгой складке. — Ты что, колдовала? Или заболела? Скажи мне. Пожалуйста, Мария.
— Не твоё дело, — бросила я, отводя взгляд куда-то в сторону, на резные деревянные балки потолка.
Он тяжело, сдавленно вздохнул, как человек, с трудом сдерживающий порыв. Вместо того чтобы трясти меня или кричать, он… опустил голову. Прижался лбом к моей груди, прямо туда, где под тонкой тканью свитера стучало моё взбудораженное сердце. Я опустила голову, чтобы посмотреть, что он затеял, но он не отпускал. И тогда я почувствовала.
От точки соприкосновения, от его лба, в меня хлынула энергия. Не какая-то эфемерная магия из сказок, а самое настоящее, живое тепло. Яркое, золотое, почти осязаемое. Оно вливалось в моё истощённое, промороженное тело, как нектар в высохший цветок. Разливалось по венам, согревая окоченевшие пальцы, наполняя лёгкие полной грудью воздуха, вымывая свинцовую муть из головы. Это было похоже на то, как замерзающий человек вдруг оказывается у пылающего камина. Невероятное, почти болезненное блаженство.
— Что? Что ты делаешь? — закричала я, испугавшись этого странного, интимного вторжения, и забилась в его руках, но он лишь прижался ко мне крепче, превратив объятие в незыблемую крепость.
— Лечу свою глупышку, — прошептал он прямо в ткань моего свитера, и в его голосе не было ни капли
