МИСС ВСЕЛЕННАЯ для Космопиратов - Тина Солнечная
Но и обид он на меня не держал — наоборот. На следующий день, если это вообще можно было назвать «днём» в этом железном брюхе, он будто включил свой рабочий режим «учителя». Когда нам принесли еду и закрыли за нами дверь, он развалился на койке и жестом подозвал меня.
— Иди сюда. — Голос ленивый, но с оттенком упрямой заботы. — Отвлечём твою светлую голову от дерьма.
Я только хмыкнула, но послушно залезла к нему под бок, уткнувшись ногами под его бедро. И он начал рассказывать.
Всё, что можно было объяснить словами — схемы блоков, типы соединений, предохранительные цепи, как расходятся нагрузки по палубам, почему можно запороть систему, если перепутать одну плату. Его голос был ровный, иногда хриплый от пересыхающего горла — но в этих словах не было ни намёка на жалость или попытку «успокоить девочку». Он просто давал мне работу для головы — и мне это было нужно больше всего.
— Вот видишь, если ставишь двойной фильтр здесь, то основной буфер не перегревается. И тогда, — он стукнул пальцем в нарисованную схему на обрывке упаковки, — даже если что-то пойдёт не так, мы не сгорим к чёртовой матери.
— «Мы»? — переспросила я, и он посмотрел на меня через плечо, усмехнулся.
— Конечно, мы, — буркнул он. — Если уж ты полезешь в моё железо, то умрёшь вместе со мной, ясно?
Я рассмеялась впервые за весь этот день — так, тихо, почти беззвучно, но так, что ему этого хватило. Он замолчал, ткнулся носом в мои волосы и выдохнул:
— Вот и умница. Думай о схемах, не о дерьме.
И всё. Так прошёл день. Нас никто не трогал. Камера над дверью тоже будто молчала. А он рассказывал и рассказывал мне теорию механики — и каждый раз, когда я забывалась и смеялась, он делал вид, что ничего не слышит. Но его рука всегда оставалась на моей талии, будто напоминая мне без слов: «Пока я здесь — тебе есть куда прижаться.»
Сначала мы даже не поняли, что что-то не так. Просто сидели бок о бок на этой узкой койке, перерисовывая какие-то схемы прямо на обрывке упаковки из-под воды. Он снова хмурился на мои глупые вопросы, я поддевала его, чтобы хоть на секунду не думать о решетках за стенами.
Но к вечеру я заметила, как Феран вдруг замер. Отложил обрывок и чуть наклонил голову, словно пытался поймать какой-то посторонний звук. Я сама ничего не услышала, только растерянно смотрела, как он напрягается — вся его спина под футболкой стала каменной.
— Что? — прошептала я. Но он только поднял руку — «Тсс».
Через секунду он выпрямился и, не сказав ни слова, подошел к углу каюты. Снял с ноги тяжелый ботинок и резким движением врезал им по камере над дверью. Стекло треснуло с глухим звуком. Камера дёрнулась, мигнула — и погасла.
— Фер⁈ — Я едва не вскрикнула, но он тут же посмотрел на меня — так, что слова застряли у меня в горле. Пальцы прижал к губам: «Тихо.»
Потом всё произошло быстро — его решимость была холодной и острой, будто нож. Он толкнул кровать к другой стене, залез на неё одним лёгким движением. Я только растерянно следила за тем, как он ковыряет пальцами почти невидимый шов на потолке. Панель с хриплым щелчком вылетела.
Воздуховод. Чёртов воздуховод. Я даже не знала, что он там есть.
Он склонился вниз, хмыкнул, подмигнул мне так, словно мы с ним собирались на какую-то мелкую пакость, а не на побег из чужой клетки.
— Иди сюда, — шепнул он и протянул мне руку.
Я шагнула ближе, сердце стучало где-то под рёбрами так, что казалось — меня слышно на весь корабль. Он обхватил меня за талию, поднял почти без усилий и впихнул в узкий тоннель, где пахло холодным металлическим ветром и затхлой пылью.
— Ползи отсюда. — Его голос был низкий, но твёрдый, будто вырезанный из камня.
— А ты? — выдохнула я, хватаясь за металлические рёбра обшивки.
Он улыбнулся. Честно. С этой своей волчьей ухмылкой, от которой обычно становилось не по себе — а сейчас только защемило в горле.
— Я не пролезу, крошка. Подожду, пока кто-то придет. А ты найди безопасное место — и сиди там. Поняла? Не играй в героя, Света. Не смей.
Я открыла рот, чтобы сказать хоть что-то — чтобы сказать «Вместе», «Пошли вместе» — но он не дал мне такой возможности.
Он поставил панель обратно. Его ладонь на миг задержалась перед этим на моём пальце — короткое, горячее прикосновение, и всё. Я услышала глухой скрежет — он задвигал кровать обратно под люк.
В моём горле всё сдавило только одна мысль:
Он не собирается вылезать. Он заметает следы, чтобы никто не понял, как я ушла — а он остался.
И внутри всё сжалось — от страха и этой злой нежности, которую больше некуда деть, кроме как вперёд, по хриплому, тёмному тоннелю. Беги, девочка. Пока он тебя ещё держит внутри своего «всё будет хорошо».
Я ползла вперёд — не знала, куда, зачем, к кому. Колени царапались о рёбра обшивки, руки то и дело срывались с пыльных стыков. Снизу иногда слышался глухой топот, приглушённые голоса. Иногда прямо подо мной открывались узкие прорези решёток — и я видела их силуэты: чужие сапоги, оружие в руках. Один раз кто-то внизу что-то рявкнул — и я едва не замерла, зажала рот ладонью, слушая, как этот голос глухо отдаётся под животом.
Я замирала каждый раз, когда кто-то подходил слишком близко. Сердце колотилось так громко, что мне казалось — сейчас они поднимут голову и поймают меня прямо в этих рёбрах корпуса.
Я не знала, сколько ползу — время там, внутри этого канала, перестало существовать. И вдруг за одной из решёток мелькнул знакомый силуэт. Высокий, широкоплечий. Волосы тёмные, рука в тактической перчатке держит бластер так крепко, что у меня перехватило горло.
— Сарх⁈ — выдохнула я так тихо, что сама себя почти не услышала. Я подняла руку и негромко стукнула костяшками по металлическому каркасу.
Он обернулся моментально. Его рука дёрнулась — ствол бластера на миг упёрся прямо в решётку, направленный мне в
