Вурдалак на полставки - Анна Рия

Я провела ладонью по лбу. Рука дрожала. Предательски дрожала.

— С повреждений, — выдавила я. — Надо же понять... технику исполнения.

Борис Игнатьевич хмыкнул:

— Технику? Да тут целая выставка современного искусства! Смотри-ка — здесь явно острый предмет, а здесь... — он ткнул пальцем в одну из ран, — будто зверь постарался. Когтистый такой, голодный.

У меня перехватило дыхание. В ушах снова зазвучало то самое рычание. Ближе. Громче.

— Возможно, — прошептала я, — животное...

— В нашем-то городе? — Борис Игнатьевич фыркнул. — Максимум — бродячие собаки. Но это... — он покачал головой, — это что-то другое. Что-то... с извращенной фантазией.

Я взяла пинцет с дрожащими руками. Прикоснулась к краю раны. И вдруг...

Перед глазами поплыли картинки. Тёмный лес. Лунный свет, пробивающийся сквозь ветви. И тот самый сладковатый привкус охоты во рту.

— Доктор! — голос Бориса Игнатьевича вернул меня в реальность. — Вы вообще со мной? Или уже в обеденный перерыв ушли?

— Извините, — пробормотала я, отшатываясь от стола. — Я... мне нужно... минутку.

Я почти бегом выскочила из помещения, едва не сбив по дороге Юру. Заскочила в туалет и забросила задвижку.

Руки тряслись так, что я с трудом удерживала их перед собой. В зеркале на меня смотрело бледное, испуганное лицо. Обычное человеческое лицо.

Но внутри... внутри что-то шевелилось. Что-то тёмное, голодное. И знакомое.

В кармане снова запищал телефон. Бабушка.

— Лизанька, ты когда уже придёшь? Пирог совсем остыл! И ко мне тут какая-то женщина приходила, спрашивала про тебя... Говорит, из соцслужбы. Странная барышня какая-то...

Ледяная волна страха прокатилась по спине. Соцслужба? Сейчас? Именно сейчас?

— Бабуль, я... я скоро. Очень скоро.

Я положила трубку и посмотрела на своё отражение в зеркале.

— Кто ты? — прошептала я. — Что ты такое?

Но единственным ответом было лишь тихое приглушенное рычание где-то глубоко внутри.

Глава 2: Бабуля и багет

От того «творческого подхода» в морге меня выперли почти силком. Борис Игнатьевич, хмуря свои густые брови, буркнул:

— Смирнова, вид у тебя, будто тебя саму через мясорубку прокрутили. Иди домой. Выспишься — может, и лицо наконец-то человеческое появится.

Аркадий по-отечески похлопал меня по плечу:

— Иди, детка, чайку с ромашкой попей. У меня жена, как понервничает, всегда ромашку заваривает. Говорит, помогает.

Дорога домой промелькнула как одно сплошное пятно. Трамвай, метро, снова трамвай — я двигалась на автопилоте, вцепившись в поручень и стараясь не дышать на людей. Мне повезло — в вагоне было полно уставших людей с работы, и я с моим бледным лицом и трясущимися руками не привлекала особого внимания. Разве что какая-то бабушка с сумкой-тележкой одарила меня сочувствующим взглядом, пробормотав: «Молодёжь совсем замучили... Ишь, до чего довели девочку-то».

Я чуть не расплакалась от этой простой человеческой доброты.

Мой дом — панельная пятиэтажка на окраине, из тех, что строили ещё при советах. Уютный, обшарпанный, родной. Подъезд пахнет котом, жареной рыбой и слабой надеждой на лучшее. Я, кажется, единственная, кто регулярно моет здесь полы. Видимо, сказывается профессиональная деформация.

Дверь в квартиру открылась с привычным скрипом. И сразу на меня накатила волна тепла и запахов — свежей выпечки, лавандового мыла и чего-то неуловимого, что было просто запахом дома. Запахом бабушки.

— Лизанька, это ты? — донёсся из глубины квартиры голос, хриплый от возраста, но твёрдый. — Что это ты так тихо? Как мышь на крупу наступила.

— Я, бабуль, — крикнула я, стараясь, чтобы голос не дрожал, и скидывая ботинки. — Просто устала немного.

Я прошла в коридор, и тут же из кухни появилась она. Моя бабушка, Анастасия Петровна. Маленькая, вся в морщинках, как спечёное яблочко, в стёганом халатике и с багетом в руке. Да-да, с тем самым багетом, который она частенько использовала не по назначению — например, как посох или для указания направления. Глаза её, почти невидящие, покрытые плёнкой катаракты, смотрели куда-то мимо меня, но казалось, что видят всё.

Она протянула руку, и её пальцы, тёплые и шершавые, точно нашли мою щёку.

— Устала, пташка? — проворчала она, потом принюхалась, и её брови поползли к затылку. — Дочка, опять чтоль на работе испачкалась? Пахнешь железом... и хлоркой.

И чем-то ещё... диким, лесным.

У меня внутри всё сжалось в ледяной комок.

— Это... формалин, бабуль, — соврала я, целуя её в морщинистый лоб. — Всё на работе. Знаешь же, химия.

— Формалин, говоришь... — она покачала головой, явно не веря. — Ну ладно. Иди мойся, а то с таким ароматом за стол садиться — только аппетит портить. А я пирог черничный испекла. Твой любимый.

Я рванула в ванную, запирая дверь. Сердце колотилось, отдаваясь в висках. Я сорвала с себя кофту и джинсы — на них были пятна. Небольшие, но я их видела.

— Что? Откуда?

— Ты что-то сказала, голубушка моя?

— Э… нет, все хорошо, бабуль.

Судорожно запихивая вещи в пакет, чтобы выбросить подальше от дома.

Включила воду и почти кипятком стала скрести кожу, пока она не стала красной. Я оттирала пол, смывая следы, пытаясь смыть с себя и память о том «пазле», о том, что я, возможно, сделала. Или не я, не понимаю.

Спустя полчаса, красная и пахнущая гелем с запахом «летний бриз», я вышла на кухню.

Бабушка уже сидела за столом, наливая чай в две большие кружки. Пирог дымился на тарелке.

— Ну, садись. Расскажешь, как твой первый день в роли врача, а не санитара? Люди-то какие попадаются?

Я села, сжимая в коленях тёплые кружки. Пирог таял во рту, сладкий, знакомый. А в горле стоял ком.

— Да разные, бабуль... — выдавила я. — Одни... спокойные. Другие... с фантазией.

Бабушка хмыкнула, разминая свои старые пальцы.

— Все они со своими историями. И мёртвые, и живые. А тебе, Лизанька, осторожней надо быть. Тот чёрный пёс... он опять близко ходит. Чую я его.

Я поперхнулась чаем.

— Какой ещё пёс, бабуль? Ты все про свой странный сон?

— И снится, и не снится, — загадочно ответила она, отламывая кусочек пирога. — Он не простой, этот пёс. Проводник. Кто его позовёт — тому он и служит. А кого укусит... того и изменит. Навсегда.

По спине пробежали мурашки. Я посмотрела на её мутные, невидящие глаза, в которых явно таилась кавая-то тайна, ну и ли помутнее рассудка.

— И... что он делает? Этот пёс?

— Охотится, детка, — просто сказала бабушка. — Охотится. И учит охотиться других.

— И... на кого он охотится?

— На тех, кто заслужил, — бабушка отломила ещё кусочек пирога и принялась его жевать с