Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 - Юрий Розин

[Не отпускай его ни с чем, милый. Жечь и топить такое и вправду нельзя. И страх его, возможно, не пустой.]

Это я уже видел и сам. Я закрыл книжку, и Мерцалов выдохнул так, словно я притворил дверь, из которой дуло.

— Вы правильно сделали, что не стали пытаться нее уничтожить. Присядьте, Антон Григорьевич. — Я указал на стул у окна. — Мне нужно посмотреть её в мастерской, на инструменте. Это займёт время.

— Я подожду. — Он сел на самый край стула, не расстёгивая пальто. — Сколько нужно, столько и подожду.

В мастерской я положил её на верстак, под ровный свет рабочей лампы, и вставил монокль.

Контуры открылись во всю глубину, слой за слоем, и стало видно то, о чём снаружи я только догадывался. Верхний ярус был письменный: разбор речи и укладка слов в строки, изящная плотная работа, на которую при иных обстоятельствах я бы залюбовался.

Ниже лежал ярус памяти. А под ним, у самого переплёта, тонким сплошным полем шёл слой совсем иного рисунка. Не линии, а корневая сетка, мелкая, ветвистая, и вся она была обращена наружу, к той самой нити, что тянулась сейчас сквозь стену, к человеку на стуле в моём торговом зале.

[Ну вот, теперь и ты видишь её целиком. Давай разбираться, милый.]

— Питание смотри, — сказал я, ведя монокль вдоль корневого слоя. — Накопителя нет. Совсем.

[Да. Она пьёт энергию из него напрямую. Понемногу, ровно столько, сколько уходит на письмо. Он для неё и чернила, и перо, и читатель заодно.]

— Видела когда-нибудь такое?

Пауза вышла длинная. Для Лавки, которая помнит каждую вещь, когда-либо прошедшую через её полки, очень уж длинная.

[Нет. Артефакты на жизненной силе через меня проходили, и не раз. Но те брали силу как плату за работу: отдал и свободен. А эта ею живёт. Это не механизм с приводом, милый. Это скорее… как растение, и растёт оно на нём.]

— Тогда главный вопрос. Страницы кончатся, письмо остановится. Что станет с ним?

[Не знаю. И именно поэтому я не стала бы отмахиваться от его страха. Посмотри сам, как глубоко вросли корни: связь двусторонняя, плотная. Может быть, книжка просто уснёт, и он отделается тоской. А может быть, он прав, и обрыв письма станет обрывом всего. Я бы не ставила его жизнь на «может быть».]

— Я тоже.

Я отложил монокль, и без него книжка снова стала просто красивой дорогой вещью, в которой неторопливо, изнутри, проступали строчки. Заглянул внутрь. Страница заполнялась ожиданием Мерцалова: как он сидит на краю стула в чужом магазине, считает удары часов и запрещает себе вставать и подслушивать под дверью мастерской.

— Хорошо, — сказал я. — Пойдём по порядку.

[Тогда я начну с очевидного, чтобы сразу его не похоронить. Самый первый вариант — разорвать связь. Не годится. Нить вросла в его энергетику, ты корни видел. Рвать придётся по живому. Может, не убьёт. Но что укоротит ему жизнь и подорвёт здоровье, почти наверняка.]

— Согласен, это не наш вариант. Тогда от обратного: не дать страницам кончиться. Дорастить ресурс. Грубо говоря, добавить бумаги.

[Отсрочка, но не решение. И отсрочка тёмная: я не знаю, из чего она станет доращивать бумагу. Если из него же, мы своими руками ускорим расход. Кормить такую вещь вслепую я не возьмусь.]

— Пересадить связь на другой носитель? Больший, с запасом страниц на три жизни?

[Пересадка живой связи на чужой носитель по риску едва ли лучше разрыва. Положишь один неверный слой, и получим тот же разрыв нити, только посреди операции. Слишком тонко, милый. Даже для нас двоих.]

Я встал и прошёлся вдоль верстака. Книжка лежала в круге света и писала. В магазине на другом конце нити Мерцалов в эту минуту как раз услышал мои шаги за стеной и затаил дыхание.

Часы в углу мастерской тикали ровно, как им и положено. Я слушал их и думал о водопроводе.

— А если не трогать связь вообще? — сказал я. — Ни рвать, ни пересаживать, ни подкармливать. Пусть живёт как живёт. Но поставить на неё кран.

[Поясни.]

— Оборвать запись нельзя, мы это установили. А приостановить? Сделать запись управляемой. Чтобы он сам решал, когда книжка пишет, а когда молчит. Тогда страницы перестают быть приговором: при разумном расходе треть книжки растягивается на годы, хоть на всю жизнь. Связь цела, никто никого не рвёт и не пересаживает. Просто у вещи наконец появляется хозяин. А не наоборот, как сейчас.

Лавка помолчала, прикидывая.

[Да, это уже интересный разговор. Да. В её собственных контурах переключателя нет, я смотрела: запись не отключается, она так задумана. Но переключатель можно надстроить. Снаружи, поверх, не залезая внутрь.]

— Именно. В исходные контуры мы не полезем вовсе, твоё «слишком тонко» остаётся в силе. Делаем отдельный управляющий слой. Физически… — Я повертел книжку, не раскрывая, примерился. — Физически это будет обложка. Металлическая накладка поверх переплёта, по всей площади, чтобы хватило места под гравировку. Сидит сверху, со связью соприкасается, но внутрь не вторгается. Вентиль на трубе, а не новая труба.

[Хорошо придумано, милый. Кстати, управляющий контур не придётся изобретать с нуля. У меня в библиотеке лежит схема регулятора от другого артефакта, но принцип там похожий. Его можно адаптировать под книжку.]

— Покажешь?

[Конечно. Поднимись, я подсвечу.]

Я вышел, жестом показал Мерцалову подождать, поднялся на второй этаж. В библиотеке над третьим стеллажом теплилась мягкая подсветка маной, и нужная папка едва заметно выдавалась из ряда корешков.

Через четверть часа схема лежала на верстаке рядом с книжкой: разворот плотной пожелтевшей бумаги, регулятор потока в шестьдесят с лишним линий, с расчётными пометками на полях, сделанными чьей-то быстрой рукой лет, наверное, за пятьдесят до рождения еще даже Апостофина.

Я прикинул объём работы. Перечертить регулятор под другую геометрию. Рассчитать сопряжение с живой связью, чтобы кран садился на трубу, а не пережимал её. Перенести на металл. Выгравировать начисто. Дня два, если не геройствовать по ночам.

— Берёмся, — сказал я.

[Берёмся. Снимай мерки, пока книжка у нас: переплёт, корешок, и срисуй выход нити. Остальное посчитаем вместе уже по ходу.]

Я снял размеры, перенёс на лист рисунок нижнего слоя