Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 - Юрий Розин

Стул хрустнул и сложился.

Грохнуло на весь дом. Книга улетела в одну сторону, Ася в другую, а на обломках, поверх всего этого безобразия, стоял кот и с участием смотрел на неё сверху вниз: чего, мол, расселась на полу.

Первым прибежал Сёма, оглядел картину, всё понял и поднял кота одной рукой под брюхо, отставив его в сторону. Ася поднялась, держась за поясницу, отряхнула юбку и высказала коту всё, что думала о его литье, о его воспитании и о людях, которые отливают котов с такими габаритами.

Досталось и катапульте, и пёрышкам, и дымчатым глазам персонально. Кот выслушал с интересом, не перебивая. Я под горячую руку решил не соваться.

Разумеется, я знал, сколько он весил, но в «живом» состоянии еще никогда не поднимал. Так что, любопытства ради, попробовал. Подвёл ладони под брюхо, как подводил Сёма, потянул одной рукой, оценил бесполезность этой затеи, добавил вторую.

Постоял так, согнувшись, под участливым взглядом дымчатых глаз, выпрямился и оставил это занятие, пока цела спина.

Кот же выводов из истории с табуретом не сделал никаких, или, вероятно, наоборот, сделал, но были они не в нашу пользу, потому что он продолжил примериваться к коленям: к Асиным, к моим, один раз, на моей памяти, к Сёминым. Его сгоняли на моменте подготовки и он уходил к себе на стеллаж, всем хвостом показывая, что в этом доме его недолюбливают и вообще что мы все приемные.

Задачка, впрочем, была решаемая, и решение давно лежало у меня в мастерской под верстаком.

* * *

Наутро я выкатил из-под верстака чугунную ярмарочную гирю, ту самую, аттракционную, обтёр с неё пыль, зажал в тиски и вскрыл по старому литьевому шву, зубилом и терпением. Шов поддался к концу первого часа.

Контур тяжести сидел внутри на грубой оправке, и под моноклем было видно, чего он стоит: сработан по-балаганному, размашисто, на один-единственный фокус, давить всегда и на всех, кто возьмётся. Ни регулировки, ни меры, ни ума. Зато основа в нём оказалась здоровая, честного старого литья, нити толстые и немного поехавшие, но живые.

Кот всё это время лежал рядом на верстаке с открытой спинной панелью и следил за моими руками. Когда я заносил над ним инструмент, он только провожал его взглядом, до того спокойно, что я невольно вспомнил пациентов, которые засыпают в зубоврачебном кресле.

Переразводку я вёл перстнем, нить за нитью, весь день до сумерек. Из балаганного «давить» предстояло сделать обратный контур, причем с куда более тонкой настройкой, но из книг в библиотеки я помнил как раз такой эксперимент, описанный крайне тщательно, так что мне было, на что опереться.

Старые нити я разводил по одной, выправлял и укладывал заново, тоньше и в два хода; на узлах перстень держал ману так ровно, что самая грубая балаганная вязка распускалась без обрыва. К вечеру контур был перенастроен и срабатывал только на команду, поданную с намерением, как хороший регулятор хода.

Встал модулятор в корпус ладно, под самым буфером, будто там для него с самого начала было оставлено место. Я замкнул его на общую сеть, проверил узлы по второму разу, закрыл панель, обтянул крепёж и проверил всё в деле.

По умолчанию кот оставался в полном весе: так он стоял на лапах неколебимо, не сдвинешь. По команде, которую по идее нужно было пускать маной, но которую теперь, после добавления в кота частички разума Лавки, можно было «натренировать» на просто голосовой приказ, контур включался, и кот легчал до почти обычного кошачьего: лапы те же, повадка та же, а веса как не бывало.

Пока что это работало только от маны. Я скомандовал, подвёл ладони и поднял его. Он, конечно, не стал пушинкой, я специально оставил около десяти килограммов веса, чтобы было сопоставимо с его габаритами.

Он повозился у меня в руках, примерился, перетёк на плечи, обернул хвост вокруг шеи и устроился, свесив передние лапы мне на грудь. Щекой я чувствовал ровный ход его сердца.

В дверях мастерской возникла Ася. Постояла, оглядела картину: я посреди мастерской, кот хомутом на плечах.

— Так, — сказала она. — Он теперь лёгкий?

— По команде.

— Давай, я тоже хочу.

Мы вышли в зал, и она устроилась на новый стул, осмотрела его предварительно с пристрастием, проверила рукой на прочность, уселась и похлопала себя по коленям. Кот перескочил с моих плеч сначала на пол, а потом ей на колени, покрутился, укладываясь, и улёгся. Ася с видом победителя раскрыла книгу.

* * *

Через несколько дней выдался бойкий торговый день, какие случаются перед концом недели: у полок толклись покупатели, я считал за прилавком сдачу, Ася заворачивала очередной свёрток, Сёма таскал из подсобки ящики, и колокольчик над дверью почти не умолкал. Кот лежал у прилавка, сложив лапы под грудь, и созерцал зал с видом совладельца.

Колокольчик звякнул в очередной раз, в зал вкатился клуб морозного пара, и вошёл мужчина в тулупе с собакой на поводке. Пёс был дворовый, крепкий, килограммов на тридцать, ростом и статью заметно больше кота. Хозяин стянул шапку, сделал шаг, открыл рот…

Договорить ему пёс не дал. Он увидел кота и взорвался: лай ударил по всему залу, покупатели у полок обернулись разом, пёс встал на дыбы и рванулся. Хозяин повис на поводке обеими руками и, извиняясь на ходу через плечо, потащил его к двери.

Но у самой двери поводок лопнул. Пёс пошёл через зал одним броском, стелясь и уже молча, всерьёз. Когти проскрежетали по половицам на развороте.

Кот лежал как лежал. Только уши развернулись навстречу. Подпустил. У самого прилавка он коротко перенёс вес назад и ударил, один раз, лапой, без замаха.

Пса просто снесло. Он покатился по половицам, проехал юзом полметра, кое-как собрался на лапы и, поскуливая, забился за ноги хозяина.

Сёма застыл в дверях подсобки с ящиком на весу. Ася так и держала недотянутый узел на чьём-то свёртке. Покупатели у полок стояли, и смотрели под прилавок.

— Виноват!.. — Хозяин уже сидел на корточках, ощупывал псу бока и лапы и заглядывал ему в глаза. — Простите ради бога, сроду за ним такого… Цыган, тихо, тихо… Цел вроде, помят только… — Он поднял на меня виноватые глаза и перевёл их на прилавок, где кот лежал в прежней позе, сложив лапы под грудь. — А зверь-то ваш… статуя статуей, а как приложил!

— Артефакт сторожевой, моей работы,