Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 - Юрий Розин

Цель у них одна, как говорилось в статье, это чистое взаимное сотрудничество, и ничего сверх того. Вчерашняя же газета с её мутными подозрениями дом Морозовых искренне и глубоко опечалила.

А чтобы развеять последние сомнения в чистоте намерений, Морозовы тут же, безвозмездно, без всяких условий, вложат в «Чёрный Лев» крупную сумму. Саму сумму деликатно не называли, но по тону было понятно, что она велика, из тех, что закрывают рты надёжнее любых слов.

Я перечитал дважды и оценил, до чего ловко вывернул граф Морозов. Одним ходом он сделал сразу два дела. Отмыл репутацию дома: кто же станет всерьёз чернить людей, что раздают миллионы безо всякой корысти. И заодно обесценил обвинения, что вчера полетели в их сторону из статьи Николая.

А раз наезд Ростовцевых обмяк и потерял в весе, это могло аукнуться и на судах Виктора, качнув общий настрой в его пользу. Это был крайне неглупый ход.

[Хитро, милый. Очень хитро они вывернулись.]

— Это точно.

Я сложил газету и занялся делами. А к полудню приехал Николай, и газету он, само собой, уже читал.

— Видели? — спросил он с порога.

— Видел, — ответил я.

— Жуки хитрые. — Он сел, бросил перчатки на прилавок. — За одно утро всё переиграли.

— Так и мы с вами не лучше. — Я усмехнулся. — Сами вчера такую же штуку проделали. Так что все мы, получается, жуки.

— С этим, пожалуй, и не поспоришь.

Он рассказал, как оно вышло на деле, без газетных красот. Морозовы и впрямь отозвали своё предложение о младшем партнёрстве, тихо, без шума и объяснений. И также действительно пожертвовали в фирму несколько миллионов, прямым даром, без единого условия и без процентов, и деньги эти уже легли на счета «Чёрного Льва».

— Кстати, к отцу в тот же самый день, как вышла наша статья, наведались из финансовой комиссии. Прямо на новую его квартиру. По делу о хищении у инвесторов, в частности по старой истории с Огарёвыми. Допрашивали долго, всё выпытывали детали, даты, имена и другие подробности. Но отец говорит, что особых мер ждать не стоит. Пока сами пострадавшие официального обвинения не подали, а они после всего, что он для них сделал, и не подадут. Про маму тоже спросили, но так, вскользь, для проформы, и тут же махнули рукой. Это дело сугубо личное, и его старая вина перед ней. По сути кому она нужна, кроме нас с Варей.

— Стало быть, вроде всё и закончилось, — проговорил я, помолчав.

— Вроде всё.

— Жаль только, что счастливого конца тут не выйдет. — Я смотрел на лежащую газету. — Своей вчерашней статьёй и тем, что мы позволили Морозовым так красиво на неё ответить, мы, похоже, Виктору же его суды отчасти и облегчили. Дали ему фору. Но закончилось как закончилось, и на том спасибо.

— Закончилось как закончилось, — кивнул он. — А нам остаётся работать дальше и держать фирму.

Мы помолчали, каждый думая о своём.

— Слушайте, Николай. — Я отложил газету в сторону. — Мы тут, своим кругом, надумали на Новый год собраться. Приходите и вы, будем рады.

— Ну как-то неудобно, у вас ведь своя компания…

— Мы Лару тоже позвали.

— Лару? — он замялся. Потом впервые за весь разговор улыбнулся, и с лица его сошла усталость. — Ну, возможно, я и загляну. Во сколько?

— К шести.

— Хорошо, спасибо вам.

Простились мы по-доброму, и Николай уехал к своим делам.

* * *

Тридцать первого я поднялся затемно, в половине шестого, и, сколько ни ворочался, заснуть снова не сумел. За окнами стояла глухая чернота, и весь город ещё спал крепким предпраздничным сном.

Половицы холодили босые ноги, пока я надевал халат и тапочки. Заварил себе крепкого чаю, согрелся об горячую кружку и спустился вниз, в тёмный торговый зал, рассчитывая до света посидеть в мастерской и поработать над котом, с которым уже начало кое-что вырисовываться.

[У двери человек, милый. Сейчас постучит.]

Сквозь стеклянный верх входной двери я и сам разглядел его, прежде чем он постучал. У порога стоял мужчина в дорогом, представительном пальто с меховым воротником, гладко выбритый, с породистым нервным лицом, и пар от его дыхания облачком оседал на стекле.

За его спиной, у тротуара, темнела крытая повозка с лошадью, от которой тоже валил пар. Сам мужчина при этом выглядел так, будто увидел привидение. Еще не паника, конечно, но видно было, что человек держится на самом краю. Однако руку, уже занесённую для резкого и мощного долбежа в дверь из расчета на то, что в такую рань еще все спят, он опустил и постучал тихо, костяшкой одного пальца.

Я пошел открывать, ловя себя на мысли, что знаю его откуда-то. Отпер засов.

— Я извиняюсь, но мы сегодня не работаем. Да и время еще слишком раннее, — сообщил я.

Однако вместо ответа он начал активно жестикулировать, показывая себе на горло, открывать беззвучно рот, сипеть, складывать руки в умоляющих жестах. Прогонять его после такого было как-то совсем неправильно.

Так что я впустил его, впустив заодно клуб морозного воздуха. У прилавка он обернулся ко мне, снова открыл рот, но тут же закрыл.

— Не выходит говорить? — Я достал из-под прилавка листок и карандаш, положил перед ним. — Тогда напишите, в чём беда.

Он торопливо вывел несколько слов и развернул листок ко мне. «Эдуард Цаплин, солист Грозовской оперы». Я вгляделся в лицо и в самом деле узнал его: был однажды с Варей и видел этого человека на сцене, в свете рампы.

Писал он рублеными фразами. «Потерял голос. Вечером новогодний концерт, главный в году. Пропустить никак нельзя. Сменщик слег с воспалением горла три дня назад. Про вас знаю от Лары, она сказала, вы такое можете. Очень срочно, умоляю».

Ну, после такого захода было грех не помочь. Уже даже то, что он пришел по рекомендации Лары, поднимало его статус, а то, что без моей помощи потенциально этим вечером сотни человек останутся без новогоднего представления, окончательно перевешивало чашу весов в его пользу.

— Хорошо, я посмотрю, что у вас стряслось и что можно сделать, — сказал я. — В чем дело?

Цаплин закивал, благодарно прижал руку к груди, метнулся к двери, выскочил на улицу и вскоре вернулся вместе с извозчиком, втаскивая