Цвет из иных времен - Майкл Ши

Под водой у носа плота пробилось свечение, форма которого становилась все менее расплывчатой. Она походила на исполинское тело с множеством плеч. И все же Враг выжидал, внимательно изучая ее с помощью нейронов нематериальной паутины, окружающей их обоих. Шэрон продолжила издевки, говоря нараспев.

– Что-то не так, Враг? Я тебе не нравлюсь? Тебе больно? А? Что, когда ощупываешь своим жадным умом, чувствуешь, как что-то вонзается в тебя, холодное и острое? Тебе больно, адский паук? Подойди, тебе говорят – меня не напугать! Ты мне нравишься, я хочу, чтобы ты был рядом, хочу к тебе прикоснуться. Поквитаться за маленького Дэнни Саймса и за Хаззарда, моего брата, и за всех других! В чем дело? Ты что же, правда боишься меня, Враг?

Очертания мерцающей массы стали четче, ближе к поверхности. С бесконечной медлительностью Враг сосредотачивался, поднимался. Похожие на драгоценные камни глазные яблоки, огромные изогнутые клыки, колючее, ужасающее брюшко – все эти части, словно ростки, постепенно поднимались к свету. И чем ближе они подходили, тем ярче пылал нечестивый цвет, и Шэрон окатило злостью, какой прежде она не знала. Ненависть прожгла тело, как ударившая в землю молния, приковала к месту. Плавно вынырнув на поверхность, тварь жадно загребла лапами к солнцу, и толстое брюшко держалось на глади, как поплавок. Скверная необъятность – безжалостный и абсолютный Голод. Одно то, что подобное существо увидело свет, – сущее богохульство.

Ненависть выварила из сердца страх. Обитатель воронкообразной паутины вышел к краю своей ловушки, и Шэрон осознала, что понимает хищника, разделяет то несомненное любопытство, с которым он медленно приближался. Поняла, что собственная неподвижность и непокорность вызвали со стороны врага осторожность. Если он и боялся знаков старцев, то, конечно, весьма смутно, или же колебался, смутившись от ощущения необычной силы, присущей женщине. Враг желал паники, пронзительной мольбы, вот чем он наслаждался, пока кормился. Изящным, легким движением он положил острую конечность на планшир.

Неистовство расцвело в венах Шэрон, кровь застучала в ушах. Она подалась вперед и прижала знак старцев к когтю Врага.

Реакция была мощной – словно под плотом рванула бомба. Противник не отстранился, ведь отстранение подразумевает смещение тела, – а то, что увидела Шэрон, больше походило на бурное разжижение, мгновенное растворение формы и вместе с этим расхождение ткани чудовища прочь от камня. Она наблюдала, как его тело вновь срасталось в бурлящей воде в двадцати ярдах от плота. Но даже заново собираясь в единое целое, Враг корчился, словно в муках агонии. А затем, задержавшись на мгновение в вихре движения, исчез в глубине.

– Идет к земле, ко дну колодца, – сказала она себе.

Барабан троса отсчитал сто пятьдесят футов.

16

При погружении в глубины океана можно встретить темноту и заросшую водорослями безвестность, но никогда – клаустрофобию, которая сопутствует нырянию в озерах. Океаны господствуют на Земле, но Земля господствует над водами озер. Вода – колыбель жизни, земля – ее могила. Темнота глубоких озерных вод всегда – по крайней мере для меня – глуха и загробна.

На глубине примерно шестидесяти футов росли густые водоросли, было совсем темно. Мы уселись поверх прожекторов – каждый размером с пивную бочку, – так было легче их контролировать и руки оставались свободными. Я держал ружье в сгибе правой руки, а трос – в левой. Эрнст держал трос в одной руке, сигнальный шнур и свой талисман – в другой. Заряды взрывчатки он обмотал вокруг кабеля чуть выше себя, освободившись от лишнего груза. Спускались мы осторожно. Солидный возраст и редкие погружения требовали постепенного набора давления. К месту назначения мы намеревались прибыть с ясной головой, дееспособными.

Я отметил, что в воде страх приобретает специфический оттенок – кажется, будто нападать будут снизу. Как же трясутся нижние конечности, потеряв твердую опору земли! С точки зрения психологии, полагаю, это объясняется первобытным ужасом перед пустотой. Его я, собственно, и ощущал во время спуска. Казалось, угроза сконцентрировалась прямо под нами. Мы опускались спинами друг к другу, чтобы образовать как можно более широкую дугу света. Фонари доставали ярдов на двадцать-тридцать, создавали пепельную прозрачность, слегка взбухшую от тины. Лучи шли узкими полосами, но едва ли покрывали больше нескольких квадратных ярдов в ширину. Снижаясь, мы медленно, но не переставая, водили ими по сторонам.

На глубине восьмидесяти футов или около того я ощутил, что мы переступаем четкую границу и вступаем в новую зону воды, – и неприязненно содрогнулся. Описать ее могу только как холодную гниль.

То, что температура воды упала, объяснялось, разумеется, большей глубиной. То, что она станет чуть более вязкой, творожистой, тоже не стало неожиданностью – мы приближались к затопленному лесу, так что растительной жижи было не избежать. Но в той мутной воде присутствовало что-то еще, выходящее за рамки объяснимых физических причин. Оно словно разъедало кожу, и я чувствовал, как тошнотворное шипение проникает в кровь. Разложение здесь, внизу, порождалось не биологическим накоплением, а присутствием хищника.

Я наклонил фонарь, чтобы Эрнст увидел меня, и изобразил, что содрогаюсь от ужаса. Мой друг настойчиво закивал в знак согласия. Теперь мы оба устремили лучи вниз и увидели могучее старое дерево. Спустившись ниже, заскользили фонарями туда-сюда, и нам открылась целая панорама деревьев – точнее, кошмарно упрощенных деревьев: огромных, остроконечных, лишенных листьев. Плодовые таких размеров обычно не достигают, и мы пришли к выводу, что чуть промахнулись с точкой погружения: вместо старой фермы Саймсов оказались в одном из прилегающих лесных массивов.

По расчетам во время подготовки выходило, что даже в случае ошибки мы должны были приземлиться ниже цели, а потому начали подниматься по склону и вскоре убедились, что предположение наше оказалось верным. Бесформенный лесной барьер неровно обрывался полосой более мелких и упорядоченных стволов-трупов – фруктовым садом Саймсов. А что еще более ужасно – на давно мертвых деревьях висели плоды. Выглядели они дико, свисали на нитях зловонной слизи, – урожай искаженных форм, созревший в сетях голых ветвей. Оторвав взгляд от жуткого парада скрюченных обезьяноподобных силуэтов, украшающих ветви, – вряд ли бы кто в здравом уме смог долго на них глядеть, – мы заметили пять поломанных лодок, придавленных к илистому дну все тем же блестящим, осклизлым