Изгой Высшего Ранга VIII - Виктор Молотов
Утром были лекции. Физика, высшая математика, теория магии. Антонов всё-таки согласился стать научным руководителем моей работы по закрытию разломов — кивнул с таким видом, будто оказывал мне величайшую честь. Мы уже провели первую рабочую встречу, на которой он забраковал мой черновик и заставил переписать введение.
После обеда были тренировки с командой у Дружинина. «Основы боевой работы в команде» быстро стал самым популярным предметом в академии — не потому, что лёгкий, а потому, что Дружинин вёл его так, что даже самые ленивые просыпались. Он гонял нас парами, тройками, пятёрками, меняя составы и задачи каждое занятие.
Ближе к вечеру — тренировки Пустых в старом здании. Вероника ещё лежала в медблоке, но община работала без неё. Двадцать мужчин приходили каждый день, без опозданий и без жалоб. Показатели росли — к концу недели по движущимся мишеням попадали уже шестнадцать из двадцати. Дружинин начал разрабатывать тактические схемы взаимодействия Пустых с магическими группами. На бумаге выглядело перспективно, а вот практику предстояло отработать.
Ещё продолжал заниматься с Машей. Плюшевый мишка исправно записывал, как два студента решают задачи по физике. Ничего криминального. К пятнице я подтянул оценки настолько, что преподаватель физики сказал: «Вижу прогресс». Для него это была высшая похвала.
В пятницу подписал контракт с Родригесом — представителем Nike. Договаривались ещё давно, когда трещина над Москвой ещё зияла в воздухе. Прошла фотосессия в спортивной одежде. Странное ощущение: стоишь перед камерой, фотограф просит «расслабиться и быть собой», а ты думаешь о том, что недавно убивал хищные цветы в другом измерении. Очень расслабляет.
Веронику не выписали и к выходным, но состояние стабилизировалось. Радужные яйца сделали своё дело — токсин нейтрализовался, организм восстанавливался. Врачи обещали, что к следующей неделе она сможет ходить. Пустые навещали её каждый вечер — по двое, по трое, как по расписанию. Никого не нужно было просить.
А вот в субботу, когда был сокращённый день, я вышел из академии уже по личным вопросам.
У входа в Третьяковскую галерею меня ждала Даша. Белая шубка, тёмные волосы по плечам, румяные от мороза щёки. Она стояла у фонарного столба и листала телефон, но увидев меня, тут же убрала его и широко улыбнулась.
И каждый раз, видя её улыбку, я ловил себя на мысли, что ради такого стоило пройти через всё. Все унижения, побои, презрение. Чтобы в конце стоять здесь, у Третьяковки, в декабрьской Москве, и смотреть, как она улыбается.
— За эту неделю про тебя в новостях была всего одна сенсационная новость, представляешь? — начала она, когда мы пошли по заснеженному скверу.
— Всего одна? Это рекорд, — усмехнулся я. — И какая же?
— О том, что ты лично занимаешься боевой подготовкой Пустых, — Даша подняла палец. — Было во всех новостных пабликах. Мнения разделились, как обычно.
Я кивнул. Информация о просочившемся в разлом автобусе с двадцатью Пустыми и спасении Вероники в прессу не попала. И это хорошо.
Чем меньше обычные люди тревожатся из-за происходящего, тем лучше. Паника — худший враг в такие времена.
— А у тебя как дела? — спросил я, меняя тему.
— Возобновился мой проект юридической помощи Пустым, — Даша заметно оживилась. — Набрала команду из однокурсников. Пять человек, все заинтересованы. Будем готовить комплексный проект — анализ законодательства, предложения по изменениям, судебная практика. От него зависит годовая оценка, так что мотивация тройная.
— Звучит серьёзно.
— Более чем, — она кивнула. — Кстати, что с тем мероприятием?
— Лучше позже. Когда всё закончится.
— А ты оптимистично настроен, — Даша посмотрела на меня с любопытством. — Хотя я ещё не спросила, что ты имеешь в виду под «всё закончится».
Я улыбнулся. Планы у меня были грандиозные, но навряд ли даже Даша в них поверит. Пока рано. Пусть сначала всё сложится — а уже потом расскажу.
Мы шли по скверу, болтали, и Москва вокруг жила своей обычной субботней жизнью. Люди гуляли, дети катались на санках, кто-то выгуливал собаку. Уличный музыкант играл что-то джазовое на саксофоне, и мелодия смешивалась со скрипом снега под ногами.
Даша взяла меня под руку — спокойно, естественно, как будто делала это всегда. Я не стал возражать. Хотя осознание, что нас наверняка кто-нибудь сфотографирует и выложит в сеть, мелькнуло на задворках сознания. Ну и ладно. Пусть.
— Ты знаешь, — сказала Даша, глядя на играющих детей, — когда я рассказала однокурсникам, что хочу делать проект по правам Пустых, трое из пяти сначала отказались. Сказали, что это токсичная тема и что им не нужны проблемы на защите.
— А потом?
— А потом я показала им статистику. Сколько Пустых работают без контрактов. Сколько увольняют без объяснений. Сколько детей Пустых не могут получить образование выше средней школы. Цифры отрезвляют.
— И они вернулись?
— Все трое, — Даша улыбнулась. — Один даже извинился. Сказал, что просто не знал масштаба проблемы.
Никто не знает, пока не столкнётся лично. Я восемь лет был частью этой статистики и даже тогда не понимал общей картины. Просто жил, терпел, тренировался.
И тут Даша остановилась.
На скамейке у входа в сквер сидела старушка — маленькая, сгорбленная, в пуховом платке и стоптанных валенках. А перед ней на земле стояла картонная коробка, из которой доносился тонкий писк.
Котята. Пять штук. Крохотные, пушистые, жмущиеся друг к другу от холода. Двое рыжих, один чёрный, один полосатый, один серый. Они ещё помещались в ладони — совсем маленькие, недели три от роду.
Даша, разумеется, тут же присела перед коробкой.
— Какие хорошенькие! — она аккуратно взяла одного на руки — рыжего, самого мелкого. Тот мяукнул и ткнулся мордочкой ей в ладонь. — Так хочется их забрать. Но в общежитие нельзя с животными…
Ну, я от неё другого и не ожидал. Даша в принципе не может пройти мимо нуждающихся. Будь то Пустые, котята или старушки в стоптанных валенках.
— Бабушка, а вы их пристраиваете? — обратилась Даша к старушке.
— Ага, сижу вот, — кивнула та. — В подвале нашла. Мать их бросила, а мне жалко. Может, у вас кто из знакомых есть, кому нужны?
— А в интернете объявление не подавали? — поинтересовался я.
— Так я не умею, милок, — старушка развела руками. — Мне внучка показывала, но я ничего не запомнила. Я уж по старинке, сижу
