Цвет из иных времен - Майкл Ши

Излагала она нам не что иное, как историю уничтожения семьи Саймсов. Почва их приносила обильные плоды; все вырастало двойной величины, сочное на вид, а на вкус оказывалось тошнотворно фекальным и тестообразным. Скот, который на последних этапах упадка уже разлагался буквально на ногах, едва ли не с самого начал проявлять вялость и заметно терял вес. Но что взволновало мисс Хармс и соседей вскоре после падения метеорита больше всего, так это неясное, но фантастическое свечение, которое по ночам охватывало ферму, – оно словно исходило от каждого дерева в саду и каждой доски построек. Отец часто брал мисс Хармс с собой на охоту, к которой та питала страстный интерес, и одним поздним вечером, возвращаясь через долину, они прошли мимо отравленной фермы. К тому времени ее друг уже несколько недель не появлялся в школе, поговаривали, что мать семейства сошла с ума, а вся остальная семья слегла с болезнью. Зловещая поволока, венчающая каждую ветку и доску фермы, казалась мисс Хармс воплощением той дурной, по слухам, болезни, которая, как она боялась, настигла друга. Вместе с отцом она в изумлении разглядывала феномен, как тут из него явилось нечто ужаснее. В безветренной ночи часть сияющих, голых деревьев содрогнулась и скорчилась. С безмолвной, изломанной силой извивались их чешуйчатые множественные конечности, словно цеплялись когтями за небо в безумном поиске опоры, которая бы позволила вырвать измученные корни из ядовитой земли. Первым опомнился отец – он схватил дочь за руку, и они рванули прочь. Мисс Хармс удирала в темноту с тем же рвением, что и он, но нежный детский ум унес с собой видение, проблеск большей реальности, навязчивую идею.

Конец несчастной семье пришел через пару недель со смертью отца. Все остальные умерли прежде него, от того же ужасного недуга, что положил и весь домашний скот, хотя позже появились весомые свидетельства того, что одного из сыновей затащили в колодец, в который несколькими месяцами ранее упал метеорит. В конечном счете Обид Хармс, отец мисс Хармс, собрался с другими мужчинами в полуофициальную поисковую группу – они отправились осмотреть ферму и стали свидетелями загадочной кульминации ее окончательного падения.

Сгущалась ночь, и группа завершала составление списка жутких останков Саймсов, как вдруг странное свечение внезапно и ярко вспыхнуло повсюду вокруг. Цвет усиливался, пока не обрел вид энергетического поля или полуматериального сияния, и сильнее всего сгущался над отравленным колодцем. Ужасная сила той ослепительной полуматерии обратила группу в бегство – прочь от зараженной территории; затем феномен уплотнился, собрался в единое целое и достиг пика: взгремев взрывом, устремился в космос. Ферма, должно быть, настолько пропиталась веществом, что ее практически стерло в порошок, когда сущность внезапно ушла. Из года в год участок стоял бесплодным, пока, наконец, воды озера не сомкнулись над ним.

К концу рассказа мисс Хармс вовсю палил дневной зной, и она предложила выйти на улицу для следующего этапа – чтения.

Дом ее занимал большой участок пологой земли, который она предусмотрительно засадила деревьями и кустарниками. У подножия склона, окаймленного громадными старыми перечниками, стояли чудесная заросшая беседка и две деревянные кушетки, для которых она захватила по подушке. Она также принесла виски, лед, вазу с фруктами, а в последнюю очередь отправилась за книгами. С кушеток открывался вид на равнины типовых застроек, простирающихся от холмов, среди которых как раз и стоял дом мисс Хармс. Опухше-серое небо, насыщенное влагой и сдерживаемой энергией, висело над широкой мозаикой одинаковых крыш. До грозы, вероятно, оставалось совсем ничего.

Книги привели нас в глубокое замешательство. На мягких обложках красовались зловещие иллюстрации, снабженные жуткими аннотациями. Биография автора – некоего Говарда Филлипса Лавкрафта – повторялась на каждом обороте, и, согласно ей, являлся он известным автором «бульварных» фэнтезийных произведений, получивших широкое распространение во времена Великой депрессии.

Должен признаться, тогда наша вера в мисс Хармс подверглась серьезному испытанию. При первом взгляде на врученные нам кричащие тома мне пришла скорая и мрачная мысль, что весь последний час я внимал иллюзиям убедительной сумасшедшей, а теперь она любезно надевала на меня смирительную рубашку, дабы продлить часы бессмыслицы. Только зловеще-точное соответствие чувственных переживаний, воплощенных в картине маслом, с испытанными нами за последние дни давало основание полагать, что ей что-то известно и придется терпеливо мириться с тем способом, которым она решила этим знанием поделиться. Смятение свое мы никак не выдали, но она все же его почувствовала, поскольку замерла, повернулась и смерила нас спокойным взглядом.

– Послушайте, доктор Карлсберг. Доктор Стернбрук. Не обижайтесь, но я насмешек не терплю. Говорю так, как считаю естественным, но порядочно начитана, чтобы знать, что для образованных людей звучит убедительно, а что они посчитают чушью. Поверьте, что мнение мое об этих историях немногим наивнее вашего. Но, будьте добры, прочтите. Сначала «Цвет из иных миров», а затем остальное. Попробуйте увидеть и прочувствовать суть – детали, в которые они облекаются, не столь важны. Благодарю вас за терпение и не буду вам мешать. Кричите, если что-то понадобится.

8

Вскоре после того, как мы приступили к чтению, мое отношение к текстам балансировало на грани между раздражением и увлеченностью. К раздражению меня склоняли все очевидные художественные приемы автора. Для приятного литературного времяпрепровождения они, как правило, хороши. Автор сочетал цицероновский размах стиля, звучную аристократичность фраз с едва ли не ритуальными повторениями и символами, что придавало тексту зловещую, резонирующую выразительность. Но как раз таки из-за упора на художественность и эстетическое воздействие тексты не годились в качестве источников жизненно важных эмпирических данных, в которых мы так отчаянно нуждались для совершения контратаки на неявственного, невыразимого врага. Что касается событийной составляющей – в ней был задействован пантеон опасных сущностей, отдающих выдумкой; имена им явно подбирались для наиболее грозного, диссонансного звучания – или же то была попытка создать фонетическое факсимиле конкретных имен из устоявшейся мифологии.

В то же время увлекало меня нечто гораздо более расплывчатое и одновременно гораздо более убедительное, чем упомянутые элементы. Ибо подобно технике пуантилиста, формирующей ирреальные мазки-фразы, которые, при взгляде с нужного расстояния, раскрывают новые реальности света, повествование Лавкрафта передавало через искусственные идиомы фантазии истинную суть и смысл кошмара, с которым мы столкнулись. Точное психологическое отражение того исключительного ужаса, при котором сознание отшатывается после первого