Рассказы 14. Потёмки - Владимир Чернявский

Сплошь любовные излияния, или жизнеутверждающие, до пошлости пропитанные детской наивностью, неуместным сарказмом… Вот скачет и кривляется, со скрипом пытаясь выдавить несуществующую артистичность, девочка с косичками. Колечко в ее носу при тусклом освещении похоже на соплю. А вот парнишка в растянутом свитере бренчит по струнам, даже не стараясь попадать в ноты. Долго, наверное, подбирал два аккорда под свои вирши.

А вот эта, с волосами ниже поясницы, вроде ничего.

«Кто-то играет со смертью

Кого-то она пугает

Кто-то ей молится с детства

Кто-то же проклинает…»

Миленько. Интересно, она сама понимает, как точно выделила «игроков» среди всех остальных?

Длинноволосая возвращается на место, ее провожают дежурными аплодисментами, пожалуй даже громче обычного. Здесь редко слушают кого-то кроме себя.

«Ах, люблю я поэтов…» – приходят в голову слова того же классика. Народ действительно забавный. Их попытки в творчестве – как лакмусовая бумажка, все, что у пьяного на языке, как говорится. Душевные терзания, прикушенные до крови губы, ночные страхи – все это здесь, в их словах и неумелых рифмах.

Я продолжаю слушать вполуха, то поглядывая на загорелые тела в экранах, то делая глоток из своего стакана. Чувство пониже грудной клетки похоже на горячий компресс, тепло поднимается выше, и сердце отзывается учащенным ритмом. Дышу глубже.

Нет, все не то! Все по́шло, вторично, скучно! Другое вот уже битый месяц я ищу здесь, совсем другое…

Объявляют перерыв, и я поднимаюсь в бар. За стойкой пусто, у панорамных окон лишь пара занятых столиков. «Корона» закрыла половину заведений в центре, а сборище начинающих поэтов создает здесь хоть какую-то движуху.

Задумчиво топчусь около гардероба, но решаюсь не одеваться и выхожу на улицу. Холодный воздух впивается иглами в голую шею, и я поднимаю ворот рубашки. Закуриваю.

Вместе со мной выходит кучка рифмоплетов, через один с вейпами, тонкими сигаретами, всем вот этим вот куревом для малолеток. Отхожу на другой конец крыльца, всматриваюсь в серость улицы. С пепельных облаков ветер приносит мокрую пыль, швыряет в лицо. Прикрываю рукой сигарету.

Через дорогу девушка на остановке стоит в майке, голые плечи в конце октября – что-то новенькое. Она поднимает руку, машет кому-то на этой стороне. Узнала одного из поэтов? На секунду кажется, что машет мне, и я всматриваюсь в худенький силуэт. Она улыбается и делает шаг прямо под колеса подъезжающего автобуса.

Дым застывает в легких, и я закашливаюсь, сплевываю густую, тягучую слюну. Жду визга тормозов, крика толпы…

Рядом бубнит какой-то полурослик, не затыкаясь, – когда только успел подойти? Никто не обратил внимания на девушку, автобус стоит еще несколько секунд и отъезжает. На остановке остается толстая бабулька в розовом пуховике.

Показалось. Девушка просто зашла в автобус. Не было хрупкого тела под колесами, многотонная масса не вдавила податливую плоть в мокрый асфальт… Воображение гоняет тепло по моим внутренностям, стук сердца отдается в ушах.

Лишь этот бубнеж рядом… Я оборачиваюсь к парочке за моей спиной. Парнишка с выбритыми висками пыхтит какой-то дрянью с капсулой, даже не в затяг, гоняет сладковатый дым за щеками. В его руках сумка, с виду не отличить от бабской, на сумке значки с большеглазыми мультяшными девочками.

Я оглядываю спутницу коротышки с ног до головы, подхожу.

– Зритель? Или тоже выступаешь?

Она поднимает взгляд, чтобы лишь на секунду задержаться на моем лице. Отвечает тихо.

– Одна здесь? – Не смотрю на доходягу рядом.

Она что-то смущенно лепечет про друга и кивает на парнишку. «Друг» комкает в пальцах бычок, буравит меня исподлобья. По-прежнему делаю вид, что не замечаю.

– С удовольствием послушаю! Если понравится, с меня коктейль. – Улыбаюсь вовсю.

Девочка наливается пунцом. Никогда не клеили тридцатилетние дяди? Она и впрямь хороша: чистая кожа, пухлые губки, аккуратный носик. Бесформенная байка с «Риком и Морти» скрывает фигуру, но, судя по болезненно тощим ножкам в обтягивающих джинсах, там все печальней.

– Какие вообще планы на вечер? – наседаю я.

Коротышка что-то там цедит сквозь зубы. Я резко поворачиваюсь к нему.

– Ты сейчас огрызнулся, или мне показалось? – Подхожу в упор. – Я тебе плохое сказал что-нибудь? Ты меня обидеть сейчас хочешь?

Куда ему, юродивому! Он едва достает мне до плеча, а чтобы сравняться в массе, надо наесть еще килограммов сорок. Несчастному остается лишь вяло оправдываться и бегать взглядом по моей груди перед самым своим носом.

– Так что, а? Сказать что хочешь, анимешник? – Я легонько шлепаю его пальцами по щеке, и он неуклюже отстраняется. Говорю нарочито внятно, не повышая голоса. – Я могу прямо здесь выдернуть тебя из твоих маленьких штанишек с подворотами и отходить по твоей маленькой заднице у всех на глазах. Ты этого хочешь? Будешь еще на дядю огрызаться?

Он затравленно озирается, но здесь ему не найти поддержки. Поэты выбрасывают окурки в мусорку и спешат вернуться в бар. Перерыв закончился.

Мне на плечо ложится тонкая ладонь. Девушка щебечет, извиняется за друга.

– Да шучу я, чего вы? – улыбаюсь я и примирительно хлопаю дрыщлявого по спине. Так, чтобы аж хрустнуло.

Подмигиваю новой знакомой и ныряю в дверной проем.

* * *

Я никогда не забуду ту ночь. Все началось со звонка, который меня разбудил.

Это повторилось третий раз за последние полгода. Всего одна цифра рознит номер круглосуточной психологической поддержки с моим. Какая ирония: доведенному до отчаяния так легко промахнуться дрожащим пальцем мимо нужной кнопки.

Раньше я их просто посылал куда подальше, говорил, чтобы разули глаза и набрали правильно.

Но в ту ночь пьяный мужской голос из трубки не дал вставить мне ни слова. Звенел в моей сонной черепушке, как чайная ложечка в граненом стакане. Дзынь-дзынь-дзынь…

Он все ныл и ныл что-то о своей жене, о детях; о деньгах, конечно. Среди всхлипов и не разобрать было, а я даже не старался вникать. Взрослый мужик, судя по баритону, плакался мне в трубку, как мальчишка.

Возможно, будь на линии девчонка с дипломом какого-нибудь гуманитарного говновуза, она бы смогла подобрать слова. Остановить этот нескончаемый поток. Но в ту ночь мужик ошибся всего одной кнопкой и попал на меня.

– Господи, да всем насрать, – сказал я устало и удовлетворенно отметил тишину в трубке. Как отрезало. – Как твоя баба терпела все эти сопли, а? Эй, маленькая сучка? Открой окно, душнила, и проветри. И лучше реши это по-быстрому, не донимай людей.

Несколько мгновений я вслушивался