Рассказы 14. Потёмки - Владимир Чернявский

Однажды к ним за ограду завалился Игнат Матвеич.

– Корову забить надумал? – тут же из спячки вышел дядька Гаврик.

– Тебя б кто забил, орясина, – буркнул старик. – Дам клюкой – весной оттаешь.

Он позвал Ржана.

– Вот. – Игнат Матвеич сунул ему ворох рисунков. – Надобно голод извести, чтобы раз и навсегда.

Объяснял, как сживить с пшеницею буряк, чтобы росло и вверх, и вниз, как приманивать солнце зимой, как ловить ветер и приручать воду летом.

Ржан выслушал, пообещал помочь по весне. Старик ушел довольный, будто и вправду рассчитывал услышать капель.

Облака насорили снегом. Сугробы стояли высотой в пояс, даже к поленнице приходилось прорывать ходы. До Батовых доходил Петюня раз в два-три дня, а потом и вовсе едва не околел от голода и слег.

– Совсем сдурел, – ругалась мать, – вот помрешь, а нам стыдоба будет мировая! Как Петру в глаза на том свете гляну? Как с соседями кивнусь?

Кашу он жевал в охотку. Все такую же жирную, хотя сала в доме не водилось, все такую же вкусную.

Однажды прихватил Ржана и усадил рядом на полати.

– Ты крупы завтра не давай, – прошептал. – Положи под половицу у печки и молчи.

Петюня отнес мешочек соседям.

За лукавство был бит отцом, обруган дядькою и поставлен матерью в угол. Маковка жалела брата, давала горячую воду с щепоткой соли.

Ржан ходил как тень, потом лежал и вздыхал тяжело, словно дни стали в тягость.

Когда мешочек начал наполняться едва до половины, голод встал посреди избы и протянул костлявые лапы во все стороны.

Старшие устроили судилище, как быть дальше.

В топке сердито потрескивали поленья, желтые блики гуляли по закопченным балкам. Петюня кликнул названого.

– Ты вот говоришь, что не бесы нас жмут. А кто?

– То не бесы, – повторил упрямо Ржан. – Пойдем.

Он подвел его к окну и выколупал из щели старую обтирочную ветошь. В жилище дунуло холодом, Маковка возмутилась с печи.

– Нишкни, ведьма, – добродушно отозвался Петюня, – мы мыслим.

Ржан сказал смотреть на дверь.

В ночи белели горбами колючие сугробы. Следы дневной суеты уже почти сравнялись от поземки, ветер, паскуда, качал плетень и носил ледяную крупу.

Возле двери было черно. А за ней спорили старшие.

– Там нет беса.

– Есть, – спокойно сказал Ржан. – Губами вжался в щели и шепчет, плюет в дом. Ты смотри, смотри, это у пугала рог, титька и медведь в армяке, а у истинного беса – слово в чужом рту.

– Сведем корову, – долетело до Петюни. Он даже сразу не признал в простуженном карканье голос дядьки Гаврика. – Бабам Батовым мослы отдадим, а сами ливер себе набьем. Остальное накоптим впрок.

– Дурное, – спорила мать, – мясо зубами помял, выжал в сорную яму поутру, и все, сызнова голодуешь. А с коровы по теплу можно и молоко, и телят заиметь. Сыщем ей бычка на суходолах. Игнат Матвеич сварливый, но не жмот.

– Игнат последнюю весну уже отгулял. – Отец хмыкнул. – Бабы его с бузилами сбегут, а коровка с недокорму подохнет. Мы им солому даем? Значит, и корова по весу соломы наша на четвертушку.

– Вся наша! – Дядька Гаврик харкнул. – Мясо нам, им мослы. А против скажут – быть крови.

И тут Петюня увидел.

Вправду, прильнуло что-то губами к двери. Шептало, шевеля опалками крыльев. Было огромадного роста, таким необъятным, что жопой и столицу с семи холмов своротит.

Петюня положил крест.

Ржан только головой покачал:

– Сказано слово – обратно ни крестом, ни топором не вбить. Потому и силен здесь бес. Сказано было много, а сделано и того больше.

Крупа была не каждый день.

Дядька Гаврик поругивал Ржана за скупость, тот добродушно принимал попреки.

Петюня видел беса, тот перестал маслить губищами дверь и вкатился в дом генерал-генералом – на плечах у хозяев. Ползал по балкам, шурудил в подполе, грохотал печной заслонкой по ночам, плевал в котлы с водой. И говорил. Много говорил, слушать его было жутко. Грозил уморить Ржана, попортить Маковку, извести соседей.

Деревня стонала от мороза. Ветер унялся, бросив творить непотребства, но его место занял холод. Он въелся в балки, в солому на крышах, натер изморозью стены изб. И в ранний час, когда небо еще и не думало алеть, Петюня вывел Рябуху из хлева. Накинул старую попону на костлявую коровью спину, погладил кормилицу по мягкой морде. В глазах с поволокой не было страха или удивления, только грусть, от которой молоко в титьках кисло.

– Померзнете, дурни! – шепот, долетевший от двери, показался громовым раскатом.

– Полезай на печь, кикимора! – Петюня бросил комом снега в сестру.

Он подмигнул Ржану. Тот казался былинкой, улететь которой не дает бабский кожух.

Вернулись затемно. Петюня отморозил палец, а в волосах у Ржана, торчавших из-под шапки, звенел лед.

– Завтра сена спроворим на прокорм, – деловито сказал Петюня, корча морду от боли. – До весны доживет скотинка.

На пятый день без зерна едва не случилось побоище.

Дядька с отцом, как и условились, взяли топоры и пошли убеждать Батовых. А если хозяева поперек встанут – на колодах разложат их вслед за Рябухой.

Из пустого стойла воротились взъерепененные, с красными от гнева глазами.

– Ты что ж творишь, охальник?! – рявкнул дядька Гаврик, сбивая пинком Петюню с лавки. – Мы тут с голоду чернеем, а он корову свел к волкам на ужор!

– Не он один! – вступилась, как могла, за брата Маковка. – Они вдвоем!

Мать всплеснула руками.

– Святые угодники! Приютили на свою голову! Пожалели лешего, за пазуху усадили, а он нас в гроб…

Причитания смолкли, едва к вечеру на столе появилось несколько горстей крупы.

Ржан забылся, лежал, как оглоблей пришибленный, и едва дышал. На него косились, но не трогали.

Петюня знал, что бес сидит на плечах дядьки Гаврика. Ведет к отцу, вкладывает чешуйчатой лапой слова в рот и льет в глаза поганую кровь.

– А я видал, откель берет крупу приемыш. – Сорванный голос гудел на всю избу. – Ножом ковыряет руку – и собирает кровь в мешок! Встряхнет – а там уж крупы жменя.

Бес тенью прыгнул к отцу на колени и сунул в щербатый рот слово.

– Исчадие, как есть исчадие…

– Брехня. – Мать, вялая и обессилившая, едва поднялась с лежки. – Плутоват по юности, да кто ж не плутует? Наставит его на путь боженька.

– Нет тут таких, – хмыкнул отец. – Померз, видать, вслед зерну. Говорю – исчадие одно осталось нам на слезы! Зашибем – так Петр нас первых за калитку пустит. Еще и поклон вкорячит всем душам на зависть!

Дядька Гаврик поддакивал, радуясь,