Теория волшебных грёз - Ава Райд
– Поверить не могу, что ты тут же мне не рассказала, – сказала она. – Или что, предполагалось, что я узнаю из приглашения на свадьбу? Нет, и свадьба должна быть что надо!
– Ну, знаешь, дел было много, – ответила Эффи.
– Никаких оправданий. – Рия сурово покачала головой. – И никаких возражений, когда дойдёт до платьев, цветов и тортов. Ты заслуживаешь роскоши.
– Как скажешь, – ответила Эффи, но улыбнулась. Рия вернула ей кольцо, и Эффи вновь надела тонкую серебряную цепочку на шею. Кольцо улеглось на груди знакомой, приятной тяжестью. Совсем рядом от сердца.
– И никаких возражений, когда дойдёт до мальчишника, – заговорил Лото, который, кажется, перебрал. Он обвиняюще ткнул пальцем в Престона. – Хотя бы повеселишься со мной.
– Давай потом обсудим, – поспешно ответил Престон, и Мэйзи закатила глаза, но Эффи заметила, что Рия борется со смехом.
Эффи посмотрела на Ангарад. Во время ужина она притихла, но не выглядела грустной. Кажется, она просто радовалась, глядя, как они беседуют, смеются и едят, как пьют больше чем нужно и не спят, когда уже пора. Она опустила голову на руки, положив локти на стол. Эффи подняла голову с плеча Престона и придвинула стул ближе к Ангарад.
– Всё хорошо? – тихо спросила она.
– Да, – ответила Ангарад. – Более чем. Я счастлива. Просто надеюсь, что ты тоже.
В этот момент легко было сказать «да». Но Эффи знала, что так будет не всегда. Ей понадобится та или иная таблетка. Она услышит сладкоголосый зов беспамятного, безмятежного сна. Потребуются книги и сказки, чтобы возвести вокруг себя дамбу, удерживающую натиск злобного прилива.
И понадобится рука, голос, обещание – что-то извне, что вытащит её из тьмы. Это, пожалуй, понадобится больше всего. Но эту правду принять было тяжелее всего. Отпускать было тяжело. Но ещё тяжелее – держаться. Протягивать руку. Нуждаться.
– Да, – наконец сказала Эффи. – Я счастлива. Прямо сейчас. Наверное, мне больше нечего желать. Наверное, этого достаточно.
Рука Эффи лежала на столе – её четырёхпалая рука, всегда казавшаяся ей такой уродливой, такой отвратительной. Но в этом свете – и, возможно, под влиянием выпитого вина – она не выглядела столь уж отталкивающей. Она казалась… почти обычной. Едва ли заслуживающей упоминания.
«Если сумеешь научиться любить, то, что отталкивает тебя, то, что тебя пугает, сможешь снова танцевать на берегу и играть в волнах, как в детстве. Друг океан или враг? Неважно. Он просто есть. И ты тоже».
Ангарад накрыла своей рукой руку Эффи.
Вернувшись в общежитие, Эффи устало помахала на прощание Рии и Мэйзи и ушла с Престоном в свою комнату. Их общая усталость делала воздух тяжёлым, почти зыбким, а движения – неуклюжими и вялыми. Престон скинул пальто, сбросил ботинки и сел на край кровати. Эффи рухнула на стул у письменного стола.
– Было хорошо, правда? – спросил Престон. – Как ты себя чувствуешь?
– Радостно, – ответила Эффи. – Радостно от всего. Хорошая еда и хорошая компания – чего ещё можно желать, в самом деле? Правда, я устала.
Престон помолчал. У него дёрнулся кадык.
– Так устала, что уснёшь?
– Надеюсь, – сказала она, пряча улыбку.
Пока Престон раздевался и укладывался, Эффи повернулась к столу. «Письма и дневники» лежали раскрытыми на отмеченной странице. Её охватило нетерпение – но странное нетерпение, тесно сплетённое с печалью. Эффи начала листать книгу, пока не добралась до самой последней страницы.
«1-й день весны, 93 год от Н.
Дорогая моя Клементина!
Давно я тебе не писала, но всю зиму мне нездоровилось – врачи говорят, что это не тот недуг, что свёл в могилу мою мать и деда и мучил отца, а расстройство нервов, и сухой, раздражающий воздух здешних мест не способствовал их успокоению.
Ты, без сомнения, видела шумиху, поднявшуюся после публикации «Каменного сада», и знаешь, что поговаривают, будто отец упокоится среди Спящих Ллира, когда пробьёт его смертный час. Разве не забавно, с каким рвением все теперь толкуют о его смерти? Что даже сам отец ожидает, когда придёт конец его смертной оболочке, чтобы сбросить её, как ветхий плащ, и вселиться в сосуд, созданный для вечности? В статую, что никогда не треснет, маргаритку, что никогда не увянет. Он станет величественнее в смерти, чем был при жизни. Жизнь, в конце концов, мимолётна, а смерть вечна.
А ты, моя дорогая Клементина, как твои дела? Здорова ли ты? Как твоё маленькое племя – три твоих милых дочурки? Твой супруг, лорд Милтон, процветают ли его поля? Буду так рада получить от тебя весточку.
Совсем недавно я начала видеть удивительные сны, видения из которых преследуют меня даже в часы бодрствования. Сны эти не неприятны – вовсе нет. В этих грёзах я «просыпаюсь» внутри стеклянного гроба. Это может показаться ужасным, но сердце моё и ум свободны от страха.
Когда я открываю глаза, стекло разлетается и исчезает. Я встаю. Я нахожусь в величественном зале, среди статуй, и чувствую на губах солёный привкус морской воды. Статуй же не счесть. Я помню лишь несколько, оставивших во мне особый след: король, ссутулившийся на троне; русалка, устроившаяся на скале; дева с ракушками в волосах. Все они выполнены с такой безупречной точностью, что кажутся скорее живыми существами, заколдованных, бессмертных и неподвижных, чем предметами из камня.
Я иду по залам и вижу другие статуи. Окна там огромные, застеклённые, сквозь них видны переливы зелёных морских вод. Это затонувший дворец, забытый под волнами. С каждым сном я продвигаюсь дальше, исследуя всё больше уголков этого таинственного места. Я уже нашла библиотеку, полную промокших книг, и оранжерею, где растут изысканные белые цветы.
Должна признаться, я потрясена, что моё собственное воображение способно создать такой обширный и детальный мир! Теперь я каждую ночь жду сна, предвкушая возможность увидеть больше граней этого места, созданного моим разумом. Любимец мой среди всех статуй – рыцарь в доспехах, коленопреклонённый, держащий единственную розу. От него исходит ощущение благородства, жертвенности и любви. Это герой, который спасёт деву в башне и поклянётся ей в непоколебимой преданности. Он срежет тернии, опутавшие её; он разбудит её от вечного сна поцелуем.
Я начала находить великое утешение в этих снах, Клементина. В мире бодрствующих я не знала такой любви, но могу предаваться ей теперь; я могу в ней утопать. Не такую жизнь я желала себе, когда мы были девочками, смеялись и плели венки из маргариток – я никогда не представляла, что в двадцать восемь лет буду старой девой, не имея за душой ничего, кроме вклада в работу отца, вклада, который никогда не будет
