Тэнгу - Мария Вой
Вырывая самурая из когтей смерти, Дзие едва не погиб сам, но все же справился. Самурай назвал ему свое имя – Тонбо Эгири, которое Дзие ни о чем не сказало, – и несколько месяцев посылал целителю дорогие подарки, которые тот раздавал беднякам.
А потом, когда умер Райко и Укири напала на Гираду, Дзие снова услышал о Тонбо. Говорили, что только благодаря ему ослабленная Гирада и Земли Раздора сумели отогнать Укири от своих границ. Под его началом было целое войско, состоявшее не из самураев, а из преступников, наемников и таких же, как Дзие, асигару. Все они были озлоблены и безжалостны, но обучены в строгости. Под знаменем Тонбо Эгири совершались злодеяния, от которых стыла в жилах кровь: его люди уничтожали целые деревни, вымогали деньги, беря в заложники детей и жен укирийцев, жестоко пытали пленных, устрашали народ. Будь жив Райко, который и сам бывал безжалостен, он бы не раздумывая приказал казнить Тонбо и его головорезов. Но Совету Пятерых, правившему Гирадой после Бойни, было выгодно иметь такого военачальника. Эгири получил полную свободу.
А у Дзие появилось единственное желание: своими руками убить Тонбо Эгири, самого жестокого человека в Земле Гаркана. И ради этого он готов был пожертвовать Даром.
– Эгири сейчас служит Нагаре. Нагара явно рассчитывает на него в новой войне.
– И ты получишь его, Дзие, – раздался из темноты голос Хицу. Видимо, тот все это время прислушивался к разговору. – Я тебе поклялся.
На следующий день Соба сказал, что к полуночи они покинут Изнанку. Тропа петляла меж скал, утопающих в вязком тумане. Каждый шаг давался Игураси с большим трудом. Остальные Шогу тоже выглядели уставшими, будто Изнанка сосала из каждого силы.
Вскоре горы расступились, и показалась каменная пустошь, из которой тут и там, как алтари, вырастали клыки одиноких скал. Спрятаться было негде. Тревога заставляла ускорять шаг. В тумане то и дело мерещились тени: Шогу замирали, озирались и шли дальше.
Вдруг тень, которую Игураси заметила у небольшой скалы впереди, не исчезла, а загустела. Сутулая спина, лицо, покрытое смеющимися морщинками, и скрипучий от старости голос, дохнувший в ухо: «Бабочка летит за цветами, не заботясь, что вор их уносит», – все принадлежало ему, ее бедному деду.
– Игу!
Хицу с усилием дернул ее назад. Игураси словно очнулась от сна: оказалось, она сошла с тропы. Когда она снова обернулась к скале, деда там уже не было.
– Дзие, пойдем! – Танэтомо тормошил Дзие: тот застыл как вкопанный. Биру послушно шел по тропе, но смотрел куда-то в сторону, и губы его шептали что-то на родном языке. Все, что смогла разобрать Игураси, – «Честмир»; она уже не раз слышала от него это слово, но никогда не спрашивала, что оно значит.
– Не смотрите на них! – крикнул Аяшике. Он и сам оглядывался – и с ним играли призраки, – но говорил твердо: – Манехиро в Изнанке видел то же самое. Просто смотрите под ноги, читайте мантры!
– Он прав, – сказал Хицу. – Не сходите с тропы!
Хицу решительно двинулся вперед, но Игураси успела заметить слезы, блеснувшие на его щеках. Кого же он видел? Отца и мать, о которых выспрашивал у Аяшике с такой жадностью? Шогу, которых терял раньше? Деда Райко, на которого так хотел быть похож?
Каждый забормотал мантру, песенку или ругательства, пока мимо проносились те, кого уже не было в живых. Это была изощренная пытка, какой подивился бы сам Тонбо Эгири. Аяшике был бледен, словно в любой миг его могло стошнить, и Игураси понимала почему. Она видела не только тех, кого любила, – деда, Сладкого И, родителей, но и тех, кто по ее с Аяшике вине угодил к мати-бугё.
– Смотрите, – ахнул Танэтомо.
В воздухе зависла тень, потом к ней присоединилась вторая, третья, еще четыре… Семь летающих патлатых голов взяли их в круг. Звякнули клинки, вынимаемые из ножен, заскрипел лук Танэтомо, но нукэкуби не спешили нападать:
– Здесь придется заплатить… Вы пришли сюда, не заплатив… У каждой дороги своя цена, – говорила каждая голова на свой лад.
– Вот наш проводник с печатью! – крикнул Хицу, дернув веревку, к которой были привязаны лапы Кикирики. Но нукэкуби перебили его:
– Вы забрали жизнь ёкая… Вам придется заплатить…
– Нет!
Танэтомо выстрелил, но нукэкуби оказались быстрее и разлетелись. Шогу бросились в бой, но задеть летающие головы оказалось не так просто: они парили над пленниками, снижались с жуткими воплями и снова отлетали. Лишь Соба, машущий нагинатой, и Танэтомо могли их достать, но оба двигались слишком медленно. Прикажи Хицу бежать со всех ног, Игураси не смогла бы: тело сделалось слабым, а в голове стоял тот же туман, что и вокруг. Не помогал даже страх. Нукэкуби заливались издевательским смехом.
– Помоги, Аяшике! – прорычал Соба, заметив, что тот просто припал к земле, закрыв голову руками.
– Как? Что я тут сделаю?
– Нужно бежать! – отчаянно выкрикнул Хицу. – Хоть кто-то из нас!
Одна из голов вцепилась в его руку, другая голова боднула в грудь. Игураси и кто-то еще бросились на помощь, но их ждала та же участь – они оказались на земле и больше не могли встать.
Что-то вязкое прижало их к камням. С трудом перевернувшись на живот, Игураси увидела, что всех Шогу покрывают тонкие белые нити, словно отступивший туман превратился в паутину. За глумящимися головами расползлась огромная рваная тень. Нет, это уже был не призрак – призраки не источали такого смрада, у призраков не было длинных мохнатых ног, и призраки не издавали щелчки и стрекот…
Из тумана выполз огромный паук с человеческим лицом.
– Райко, Райко, ты ли это?
Пока паук со странной заботой развешивал их коконы по скалам, сознание то покидало Игураси, то возвращалось. Теперь паук, окруженный нукэкуби, обводил довольным взглядом добычу. Синеглазое человеческое лицо было грубо натянуто на то, что служило твари головой. Слюна, стекающая из слюнявого губастого рта, задние лапы, почесывающие волосатое брюхо, булькающий голос, сквозь который раздавалось влажное щелканье, – все в демоне вызывало тошноту.
– Нет, ты не Райко, – сказал паук кокону, в котором был Хицу. – Райко мертв. Как и весь его гнилой род. Цок-цок.
– Цутигумо, – раздался сдавленный голос Хицу, – Райко победил тебя тридцать лет назад, и ты поклялся ему, что не будешь больше пожирать людей.
– Да, может, и поклялся… А Райко поклялся, что его люди не будут убивать ёкаев и трогать Изнанку, цок-цок. А потом жег наши леса. Остановила
