Тэнгу - Мария Вой
«Бабочка летит за цветами, не боясь, что вор их уносит…»
Ее побили так сильно, что она не помнила, как ее выволокли из чайного домика, как тащили до темниц мати-бугё, поколачивая на ходу, и сколько времени она провела в темнице. Наверное, прошло несколько дней, в которых не было ничего, кроме боли и голода, пока в ее камеру не пришел он – гонец удачи, посланный самим Ревуном Хоэмару. Он был выше всех мужчин, что она видела, статный и строгий. Мотё в бреду он показался самым прекрасным человеком на свете. Вот какой облик решила принять ее смерть.
Аяшике не проронил ни слова – лишь поморщился от вони, исходившей от Мотё. Он кивнул слугам, те окатили ее водой их лохани, поставили на ноги, куда-то потащили и по дороге сунули в рот рисовую лепешку. Шли долго; запахло солью – должно быть, ее привели к морю. Вот как ее казнят – утопят, как котенка. Но когда повязку с ее глаз сняли, Мотё обнаружила, что сидит в гроте, а напротив нее – Аяшике, один, без слуг.
В голове билась мысль о том, что этот мужчина сейчас набросится, сделает то, что собирался сделать чинуша, лишившийся стручка, а потом убьет. Мотё могла бы нашарить рукой камень, ударить… но она уже слишком устала бороться.
«Делай, что скажу, вонючка». Аяшике протянул ей вещи, простые, да еще и на мальчика. Даже когда она оказалась перед ним голой, не попытался завладеть ею. Напротив: его взгляд блуждал по гроту. Аяшике мучился нетерпением и скукой. Переодевшись, Мотё обнаружила, что теперь он держит нож.
«Собери волосы и повернись». И снова она не нашла сил возразить ему, а только подставила шею. Голова вдруг стала легкой, по шее пробежал холодок. Оглянувшись, она увидела в руке Аяшике свои волосы.
«Повернись и закрой глаза». Теперь-то уж точно. Но пальцы Аяшике оттянули ей веки, а после у глаз пронесся холод лезвия. Когда Аяшике разрешил ей прикоснуться к лицу, Мотё обнаружила, что ее длинные ресницы обрезаны.
«Брови нарисуешь себе сама. – Аяшике положил поверх одежды кусочек угля. – Как нарисуешь – убирайся отсюда».
«Но куда я пойду?» – спросила Мотё, и это были ее первые слова, произнесенные в присутствии Аяшике. Осознав свою грубость, Мотё упала ему в ноги, едва не разбив лоб о каменный пол. Еще никогда в жизни она не кланялась по собственному желанию. Но Аяшике до ее поклонов и извинений не было дела. Он замотал ее старые лохмотья и волосы в кусок ткани и направился к выходу из грота.
«Мне все равно, куда ты пойдешь. Но если снова попадешься в Оцу, ни я, ни кто-либо другой не будет тебя спасать…»
Мотё не послушалась и осталась на берегу. Пару дней она питалась крабами, отсыпалась в гроте и ждала, ждала, сама не зная чего, пока однажды Аяшике не пришел снова. Увидев ее, он застыл, и Мотё поняла, что пришел он не к ней. Грот был его тайным местом, и делить его Аяшике не собирался.
«Пошла вон! – разозлился он. – Убирайся!»
– И? – поторопил Хицу, когда Игураси запнулась.
– Я уговорил его взять меня в слуги, вот и все…
– Ты хранишь историю, которая спасет не только Аяшике, но всех нас. Если ты ее утаишь или наврешь мне, ничего не изменится. Но все твои усилия окажутся бесполезны…
– Поклянитесь, Хицу-сан! – произнесла Игураси, глядя прямо в янтарные глаза. Трудно было придумать более непочтительное и опасное деяние, чем смотреть кому-либо в глаза, тем более похитителю. Но Игураси устала гадать и бояться. Вся ее жизнь была попыткой обхитрить судьбу. Жизнь Аяшике – тоже. И обе эти жизни принадлежат сейчас Хицу. – Поклянитесь перед Гарканом и всеми богами, что не причините вреда Аяшике!
– Я клянусь тебе, Игураси-тян, – отозвался Хицу, складывая у груди руки. – Я не собираюсь причинять Аяшике вред. Никогда не хотел.
…Мотё не стала испытывать терпение Аяшике и юркнула в лес, но продолжала следить за гротом. Начался дождь, она промокла насквозь, но не уходила: сквозь шум воды ей слышались безумные крики. Аяшике выполз из грота к ночи, шатаясь и неся в руках по бутыли, но выглядел он уставшим и больным, а не пьяным.
Мотё осталась ждать, и вскоре Аяшике снова пришел к гроту, но на сей раз дождя не было, и нечему было перебить крики: «Это мое, мое тело! Моя жизнь! Заткнись, мерзкая ты тварь, оставь меня в покое!» Заглянув в грот, Мотё увидела, как Аяшике катается по полу, царапая руки до крови и выкрикивая все те же слова. Не успев ни о чем подумать, Мотё бросилась к нему и принялась громко читать первую сутру, которую смогла вспомнить. Аяшике обезумел от гнева. Проклятия, извергавшиеся из его рта, теперь предназначались ей. Еще немного, и он отшвырнул бы ее к стене с такой силой, что тем бы дело и кончилось. Но внезапно Аяшике застыл, поняв: Демон его больше не терзает. И впервые в жизни Мотё прошептала благодарность Гаркану, всем богам, Ревуну Хоэмару и настоятелям, казненным в храме. Вот тогда-то она и поняла, чему ее успели обучить: ее мантры успокаивали больную душу – или Демона, который эту душу истязал. До встречи с Аяшике – и, по правде сказать, после нее тоже – не было возможности это проверить.
Еще месяц Мотё жила в гроте, а Сладкий И и Оми носили ей еду, чтобы в городе забыли о девчонке, отрезавшей уважаемому человеку предмет гордости и источник наслаждения. Аяшике тем временем растрепал, что ту девчонку он убил и скормил свиньям, а перед этим – хорошенько наказал. А затем у него появился третий слуга – заморыш, от которого не ускользала ни одна сплетня, который был быстр, как заяц, и верен, как пес.
Аяшике назвал ее Игураси, «цикада», объяснив, что голос у нее такой же скрипучий и громкий. Шелкопряд, светлячок, бабочка, цикада… Двенадцатилетнаяя девочка прожила четыре жизни, ни разу не умерев.
– Вот так, Хицу-сан, – закончила Игураси.
Хицу слушал историю не дыша. Его взгляд блуждал, словно он видел наяву все, что описывала Игураси. А затем, рассмеявшись, как ребенок, он снова заговорил, и Игураси покрепче сжала камень, который нащупала под собой еще в самом начале беседы. Говори, говори…
– О смелая Шируку, Хотару, Мотё и Игураси! Ты даже представить себе не можешь, как помогла своему господину, ради которого была готова отдать
