Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины - Лорд Дансени

за водоразделом, то ли из укромных пещер или из-за плотных ветвей кустарников и напоминали музыку, которую неведомые крошечные существа наигрывают на вырезанных из тростника дудочках над не нанесенными ни на одну карту ручьями. Именно в такой час, когда ум Родригеса отдался игре воображения, он ясно увидел над холмом белые стены селения Нижний Свет.

Только теперь путешественники заметили, что на небо поднялась огромная, круглая, яркая луна. Свет заходящего солнца потихоньку слабел, и сияние луны незаметно, исподволь занимало его место – совсем как кошка, которая неслышно входит на мягких лапках в тронную залу, как только ее покинет король. И путники медленно вошли в поселок в тот самый момент, когда он погрузился в колдовские вечерние сумерки.

Выгнутый горизонт до краев налился бледным, волшебным светом, затопившим по самые верхушки и деревья, и белые зубчатые бастионы башен. Земля напоминала таинственную чашу, доверху наполненную красками чудес, в которую стремились окунуться низкие облака, покинувшие ради этого лазурный свод небесных пастбищ. Башни селения медленно розовели, продолжая вместе с тем светиться белесым нескончаемым полумраком, словно в этот краткий миг дела человеческие обручились с вечностью. И сквозь это обширное, бледно-розовое, неземное пламя медленно, крадучись, словно на цыпочках, плыла луна – могучий волшебник, собирающийся заколдовать вершины деревьев, низкие облака и белые башни селения Нижний Свет. Так голубой свет, рожденный за границами нашего мира, соприкасается по вечерам с розовыми красками земли, и от этого прикосновения все, что было в нашем мире удивительного, все, о чем говорилось вполголоса, и все непостижимое – все в тот же миг становится неземным. И когда этот миг настал, Родригес ахнул от изумления. Даже глаза Мораньо округлились то ли в предчувствии подступающих чудес, то ли от неясного осознания того, что какая-то ничтожная секунда способна сделать все окружающее удивительным и новым.

Всего несколько мгновений продолжалось торжество лунного света над солнечным, но напоенный им воздух дрожал – это магия коснулась земли. Если бы в эти короткие мгновения – а было их столько, что цапля и та успела бы взмахнуть крыльями не больше тридцати раз, – ангелы захотели спеть для людей и если бы их песни достигли земли одновременно с этим розовым сиянием и сумели проскользнуть между слоями слегка окрашенных облаков – совсем как мотыльки, летящие в полутьме к сладким цветам шиповника, – то в эти краткие мгновения человек понял бы их небесный язык.

В наступившей тишине Родригес остановил лошадь и стал ждать. Чего – он и сам не знал; возможно, он надеялся получить ответ свыше на все свои мысленные вопросы, которые улетали в эти мгновения очень далеко от земли, хотя наш молодой человек все никак не мог придумать слова, чтобы эти вопросы задать, и потому не знал, верно ли будут истолкованы его мысли. Родригес весь дрожал от сильного и страстного томления, и какова его истинная природа, мне неведомо, но, возможно, это известно философам. Так он сидел и ждал, пока возвращались домой запоздалые птицы и пока Мораньо дивился невиданной красоте, однако ничто и никто не заговорил с ним.

Тем временем собаки в поселке тоже заметили выплывшую на небо луну; заплакал ребенок, которого уводили с улицы, где было так славно гулять в сумерках; поднялся со своей лежанки в углу двора и легко, но не без смущения заскребся в хозяйскую дверь старый сторожевой пес; из-за угла выглянула кошка, засмеялся мужчина, и Родригес понял, что ждать ответа и дальше бессмысленно.

Тогда он хлестнул лошадь; усталое животное сдвинулось с места, и господин и слуга медленно поехали по улице поселка.

Донья Серафина из долины Утренней Зари покинула глядевшую окнами в поля душную комнату, в которую на протяжении всего дня вливался солнечный свет, и отправилась на балкон, выходивший на улицу. Она часто сидела там на закате, однако при этом больше дремала, чем разглядывала пыльную дорогу, ибо все, что могла предложить ей улица, она знала и так – не нужно было даже смотреть. Вечер за вечером – с тех пор, как подошла к концу зима, – из дверей ближайшего дома выходил сосед и, потягиваясь и зевая, усаживался возле ворот на принесенный с собой стул. Некоторое время спустя к нему медленно подходил сосед из дома напротив, и оба принимались с жаром обсуждать цены на скот, и лишь иногда, с гораздо меньшим энтузиазмом, они обсуждали политику королевского двора. Донья Серафина с точностью до минуты знала – хотя это и было ей безразлично, – когда два старика начнут свой вечный разговор, знала, кому принадлежит каждая из разлегшихся в теплой пыли собак, остававшихся там до тех пор, пока вдоль улицы не начинал дуть прохладный ночной ветер; только тогда псы нехотя поднимались с нагретой земли. Словом, дела улицы были известны донье Серафине, как старый-престарый и давно наскучивший урок, и потому ее мысли то и дело уносились в долины воображаемой страны, где они встречались с другими девичьими фантазиями, где танцевали и хороводились долгими весенними сумерками. Наконец на балкон выходила мать Серафины и предупреждала дочь, что вечер становится чересчур прохладным, и тогда донья Серафина отворачивалась от тайн и чудес уходящего дня и шла в дом, к огонькам восковых свечей. Так – изо дня в день – продолжалось и летом и весной вот уже на протяжении двух лет ее юности, и только сегодня, стоило двум соседям завести скучный разговор о том, послужит ли покорение Испанией всего мира ее славе и процветанию, стоило первой собаке подняться с дороги и встряхнуться – причем и соседи, и другие псы разом подняли головы, чтобы посмотреть на нее, – как в конце улицы показались восседающий в седле Родригес и поспешающий следом верный Мораньо. Увидев их, Серафина тотчас покинула страну фантазий, ибо грезы девушки не были столь глубоки, чтобы нарядный плюмаж и плащ Родригеса не сыскали себе места в ее снах наяву. Когда же юная донья увидела, как он держится в седле и как гордо вскидывает голову, она позволила себе метнуть на молодого человека один быстрый взгляд.

Если какой-нибудь дотошный читатель спросит меня, как именно она это сделала, я отвечу: «Не могу сказать вам этого, добрый сэр, потому что и сам не знаю» или «Что за вопросы вы задаете, дражайшая леди!». И разумеется, я не имею никакого понятия, где донья Серафина этому научилась, хотя ничего проще и быть не может.

Между тем Серафина слегка улыбнулась, подумав про себя, что только что совершила один из тех поступков,