Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины - Лорд Дансени

Какими же яркими и светлыми казались ему те дни, увиденные сквозь сумерки сегодняшнего гибельного дня! Но быть может, они представлялись приговоренному к смерти более солнечными, чем были в действительности? Отнюдь нет, читатель, ибо сияние, осветившее разум пленника Ла Гарды, было взято им из тех самых дней; именно оно блистало перед его глазами, потому что прожитые дни не исчезают для нас без следа, лишь только погаснет последний луч заката. Их свет остается в нашей памяти, постепенно становясь все прекраснее и прекраснее, совсем как вечерняя заря, заблудившаяся между высочайшими горными вершинами и мерцающая над бесконечными заснеженными склонами.

Узник едва замечал Родригеса и его слугу – не больше, чем обращал он внимание на тех, кто взял его в плен, ибо каждого, кто стоит на краю гибели, часто посещает состояние крайнего напряжения всех чувств, которое делает его чужим по отношению к окружающим; в последние минуты жизнь человека вспыхивает таким ярким и горячим пламенем, что по сравнению с ним жизни остальных людей кажутся холодными и тусклыми, ибо обитают они вдалеке от заката, который мы обычно называем концом нашего бренного бытия. Поэтому пленник просто молчал, любуясь, как веселой чередой возвращаются к нему прошедшие дни, – возвращаются оттуда, где они до поры лежали забытые: из темной пропасти времени, в которую соскользнули, едва перевалив через темные горные хребты прожитых лет. Они возвращались к нему с улыбками, но все были встревожены и озабочены, словно дело, с которым они спешили, было наиважнейшим, а отпущенный им срок – слишком коротким. А он смотрел, как дни за днями собираются вокруг него, как, торопясь, несут они ему свои крошечные дары, и поэтому не расслышал тяжелого вздоха одного из стражников, которому Родригес затыкал рот, а Мораньо – связывал.

Если бы Родригес освободил пленника сейчас, вместе с ним их стало бы трое против троих – в том случае, конечно, если бы жандармы отчего-то проснулись, – однако, коль скоро ничто не мешало им тут же связать и второго стражника, шансы все равно оставались равными: двое против двоих. Именно этот вариант предпочел Родригес, раздумывая о непредсказуемом воздействии элемента случайности, связанного с появлением на их стороне третьего лица. Поэтому они заткнули рот второму жандарму и связали его по рукам и ногам, пока доброе испанское вино продолжало удерживать двух оставшихся стражников, крепко сковав их сном; иного и не приходилось ожидать от вина из винограда, выращенного в долинах Испании и созревшего в одну из весен ее Золотого века.

Третьего стражника они связали так же легко, как и предыдущих; что касалось последнего, то Родригес присматривал за ним, пока Мораньо, у которого вышел запас бечевки и другого подручного материала, срезал веревки с пленника. С этими веревками он подбежал обратно к своему господину, и они вместе связали жандарма, но рта затыкать не стали.

– Может быть, воткнуть ему кляп, сеньор? Как остальным? – спросил Мораньо.

– Нет, – ответил Родригес. – Ему нечего сказать.

И хотя в этом молодой человек самым решительным образом заблуждался, его замечание в конце концов оказалось справедливым.

А потом они повернулись и увидели перед собой человека, которого только что освободили. И он поклонился Родригесу, но так, словно ни разу в жизни никому не кланялся. При этом я вовсе не имею в виду, что незнакомец поклонился неловко, искусственно, словно человек, не привыкший к вежливости, – нет. Он поклонился Родригесу, как дуб кланяется дровосеку. Скачала он стоял выпрямившись, глядя юноше прямо в глаза, а потом вдруг согнулся в поясе, словно усилием воли сломив свой гордый дух, прежде не позволявший ему ни перед кем склонять голову. Именно так, если мое перо сумело внятно описать это действо, поклонился человек в старом камзоле коричневой кожи. А Родригес поклонился ему в ответ с изяществом, выработанным за века теми, кто жил в долинах гор Аргенто-Арес.

– Назовите ваше имя, сеньор, – сказал незнакомец.

– Я – сеньор Аргенто-Арес, – ответил Родригес.

– Я занятой человек, сеньор, – вымолвил незнакомец, – и у меня редко находится время, чтобы помолиться, а благословенные святые, будучи еще более занятыми, чем я, как мне кажется, редко слышат мои молитвы. И все же в своих молитвах, обращенных к Небу, я стану повторять ваше имя. Я буду молиться негромко, в тишине леса, в будние дни, когда молчат колокола и Небеса не заполняют громкие молебны. Быть может, тогда…

– Премного благодарен, сеньор, – отозвался Родригес.

Даже в наши дни, когда звуки выстрелов раздаются чаще, чем молитвы, мы не всегда бываем достаточно благодарны тем, кто молится за нас; но в те времена молитвы значили нисколько не меньше, чем нынче значат для нас котировки акций на час закрытия биржи, являясь, по сути, тем же, что чернила для журналистов с Флит-стрит или промышленность для Центральных графств Англии, – чем-то вполне обычным, но весьма и весьма ценным; и благодарность Родригеса была искренней.

Между тем проклятия последнего стражника, рот которого остался не заткнут, становились все однообразней и надоедливей, и молодой человек обратился к Мораньо:

– Вытащи кляпы у остальных, и пусть они поговорят друг с другом.

– Но, господин… – пробормотал Мораньо, которому казалось, что в маленьком лесу и без того достаточно шумно, однако пошел и сделал, как ему было велено.

Неожиданно для него гуманное решение Родригеса оправдало себя, ибо запертые мысли трех стражников сумели облечь себя в слова, и все четверо заговорили разом, невольно смягчая ту ярость, которая прозвучала бы в их голосах, доведись каждому выступать по отдельности. Благодаря этому Родригес мог без помех продолжать разговор.

– И куда вы ехали? – спросил незнакомец.

– На войну, – ответил Родригес. – Если, конечно, войны еще где-нибудь остались.

– О, – заметил на это его собеседник, – где-нибудь да обязательно идет война. А по какой дороге вы двигались?

– На север, – сообщил Родригес и указал рукой направление.

И незнакомец повернул голову и посмотрел туда, куда Родригес показывал.

– Эта дорога ведет через лес, – сказал он, – если только вы не поедете длинным окольным путем, как поступают многие.

– Что за лес? – поинтересовался Родригес.

– Огромный лес, который называют еще Тенистой Долиной, – объяснил незнакомец.

– И как далеко до него? – снова спросил молодой человек.

– Сорок миль, – сказал человек в кожаном камзоле.

А Родригес посмотрел сначала на жандармов, потом на их лошадей и задумался. К ночи он должен был оторваться от Ла Гарды как можно дальше.

– Проехать