Демид. Пенталогия (СИ) - Андрей Вячеславович Плеханов

Как конь золотистый у башен, Играя, вставал на дыбы, И белый чепрак был украшен Узорами тонкой резьбы. Ты помнишь, у облачных впадин С тобою нашли мы карниз, Где звезды, как горсть виноградин, Стремительно падали вниз. Теперь, о, скажи, не бледнея, Теперь мы с тобою не те, Быть может, сильней и смелее, Но только чужие мечте. У нас как точеные руки, Красивы у нас имена, Но мертвой, томительной скуке Душа навсегда отдана. И мы до сих пор не забыли, Хоть нам и дано забывать. То время, когда мы любили, Когда мы умели летать.

– Ну как? – Дик бросил на Леку взгляд непризнанного гения.

– Великолепно. Просто изумительно. Жаль только, что это не твои стихи. Это ведь Гумилев?

– Да... Тебя не обманешь, солнышко. – Демид сорвал с головы колпак, оторвал у него верхушку и протрубил, как в рупор: – Пурум-пум-пум! Шейк-твист-делла-рум-ба! Мадам, перед вами неудачник! Самый бесталанный балбес в Старом Свете! – Дема тряхнул головой, и светлые волосы его рассыпались по плечам. Обычно он завязывал их в хвост, чтобы скрыть большой рубец на затылке, оставшийся на память о выстреле Леки. Все это служило маскировкой – и отбеленные длинные волосы, и бородка, и неизменные темные очки. Хотя какой в том был прок? Враг чувствовал Демида за тысячи километров, в своем неуклонном преследовании он без труда распознал бы Защитника в любом обличье.

– Демка, милый мой... Ну не расстраивайся. Что из того, что Гумилев успел написать эти стихи до тебя? Это не сделало их хуже. Ничуть.

– А что мне еще остается делать? Душа моя тянется к прекрасному. Пустота внутри меня – она как космос, и нечем ее заполнить. Когда я вижу картины Рафаэля, скульптуры Родена, слушаю музыку Шопена и Чайковского, мне хочется плакать от зависти. Третий десяток лет моей жизни подходит к концу, а чего я достиг? Ремеслу никакому не обучился, предначертания своего не выполнил и вообще забыл, что, собственно говоря, я должен делать. Потерял память в самый неподходящий момент. Бегаю, как крысеныш, спасаю свою жизнь от какого-то Врага, которого и в лицо не знаю. Проматываю деньги – без вкуса, без умения, и не получаю от того никакого удовольствия. Знаешь, что я придумал? Я хочу основать альманах. Подумай сама, сколько непризнанных поэтов влачат жалкое существование, не имеют средств, чтобы мир познакомился с их гениальными стихами! А я, бесталанный транжира, выбрасываю деньги на ветер! Я хочу помочь им.

– И подставлю себя всему свету. «Смотрите на меня! Любуйтесь! Вот он я – богатенький буржуй-меценат! Эй, Табунщик! Ты еще не забыл про меня? Подходи! Бери меня голыми руками!» Обойдешься без альманаха.

– Лека, Лека... – С Демида слетел весь его эстетский лоск. – Как всегда, ушат холодной воды за шиворот. Слушаюсь, мой генерал! Так точно! – Он устало вздохнул и плюхнулся в огромное кресло. – Ты, как всегда, знаешь, что и как делать, заглядываешь в будущее и ставишь Врагу хитроумные капканы. А у меня в памяти – сплошные провалы. Какие-то бездонные пропасти, в которые ухнула вся моя прежняя жизнь. Наверное, ты специально прострелила мне голову? Я ведь помню – ты всегда мечтала, чтобы я снова стал нормальным человеком. Вот и добилась своего. Мои ненормальные способности выпорхнули из меня, словно перепуганные пташки. И получился обычный, безобидный и ничем не выдающийся параноик. Слушай... Ты в самом деле рассказала мне все, что могла?

– Правда. – Лека подошла к Демиду сзади, чтобы он не видел ее лгущих