Питер Грант - Бен Ааронович
– Господина заместителя комиссара особенно тревожит потенциальная угроза для Королевской оперы, – сказал Сивелл.
Фолсом, очевидно, был до некоторой степени театралом, пристрастившимся к Верди вскоре после получения чина заместителя комиссара. Внезапная тяга к искусству – распространенное явление среди полицейских в годах и в чинах. В принципе, это банальный кризис среднего возраста, только под итальянскую оперу и в шикарных залах с канделябрами.
– Мы полагаем, что цель преступников может находиться на Боу-стрит, – сказал я, – однако, как показало расследование, она не имеет отношения к Королевской опере.
К шести утра была готова нейтральная версия событий, которую Сивелл уже мог преподнести Фолсому. Я практически спал сидя. Думал, меня теперь отстранят от работы. А если нет, как минимум сообщат, что мне грозит дисциплинарное взыскание или передача дела в Комиссию по рассмотрению жалоб на полицию. Но ближе к семи часам меня просто отпустили.
Сивелл предложил подвезти меня, но я отказался. И медленно побрел по Сент-Мартинс-лейн. От напряжения и усталости меня била дрожь. За ночь погода изменилась: небо стало грязно-серым, дул холодный ветер. В субботу час пик начинается довольно поздно, и город еще хранил сонное спокойствие раннего утра. Я перешел Нью-Оксфорд-стрит и направился в сторону Безумства. Ожидал худшего, и эти ожидания вполне оправдались. По крайней мере, одна полицейская машина без маркировки уже стояла напротив особняка на другой стороне улицы. Нельзя было разобрать, есть ли кто-нибудь внутри, но я на всякий случай помахал рукой. И направился к парадному входу, потому что лучше уж сразу оценить истинное положение вещей. А еще потому, что был слишком измотан, чтобы давать круг мимо конюшен к черному входу.
Вопреки ожиданиям, внутри меня встретила не полиция, а два солдата в боевой форме и с винтовками. Они были в лесном камуфляже и в бордовых беретах со значками военно-десантных войск.
Двое заблокировали проход к гардеробу, еще двое встали по обе стороны от входа в атриум, готовые схватить любого, кто настолько не дорожит жизнью, чтобы вступить в схватку с вооруженными десантниками. Кто-то, похоже, очень серьезно вознамерился обеспечить безопасность особняка.
Десантники не стали преграждать мне путь оружием, но от них так и веяло той самой грозной силой под маской безразличия, благодаря которой на улицах Белфаста до подписания мирного соглашения было так весело. Один кивнул в сторону ниши, где в прежние галантные времена дежурил привратник. Теперь там сидел еще один десантник, с сержантскими погонами. Он пил из кружки чай и листал «Дейли Мейл». Этого я узнал – Фрэнк Кэффри, доверенное лицо Найтингейла в Пожарной службе. Он приветливо кивнул мне, жестом приглашая подойти. Я мельком глянул на его шевроны: четвертый батальон парашютных войск, входит в состав территориальной армии. Фрэнк, очевидно, состоял в запасе. Теперь было понятно, где он тогда достал фосфорные гранаты. Сейчас он наверняка тоже действовал по блату, но уж точно в интересах Найтингейла. Офицеров в помещении не было – очевидно, они, презрев долг, спокойно вернулись в казармы, свалив все на сержанта.
– Я не могу пропустить вас, – сказал Фрэнк. – Пока ваш начальник не придет в себя или не будет назначен его официальный преемник.
– Кто так распорядился?
– О, это часть общего соглашения, – сказал Фрэнк. – У нашего подразделения с Найтингейлом давняя связь. Свои, скажем так, счеты.
– Эттерсберг? – спросил я, начиная догадываться.
– Есть долги, которые нельзя оплатить, – сказал Фрэнк. – И есть дело, которое должно быть сделано любой ценой.
– Мне нужно внутрь, – взмолился я, – я должен попасть в библиотеку.
– Извини, парень, – покачал головой Фрэнк. – В соглашении четко сказано: запрещено несанкционированное проникновение за границы основного периметра.
– Основного периметра, – повторил я. Фрэнк явно на что-то намекал, но я совсем отупел от усталости и не понимал, на что именно. Ему пришлось повторить несколько раз, прежде чем до меня дошло – каретный сарай находился вне этих границ.
Я вышел наружу, под неяркое утреннее солнце. Обогнул особняк и направился к гаражу. Снаружи стоял видавший виды «Рено Эспейс» с явно фальшивыми номерами – такая машина могла принадлежать только десантникам. Я открыл гараж и проверил, в порядке ли «Ягуар». Потом достал из-под верстака чехол и накинул его на раритетное авто. Затем устало поднялся по лестнице к себе. И обнаружил, что меня опередила Тайберн.
Стоя спиной ко мне, она рылась в старых чемоданах и прочем хламе, который я свалил в дальнем конце комнаты. Портреты Молли и, как я понял, Найтингейла-старшего стояли у стены. Опустившись на колени у тахты, Тайберн вытащила из-под нее еще один чемодан.
– Раньше такие называли корабельными сундуками, – сказала она, не оборачиваясь. – Он достаточно плоский, чтобы можно было задвинуть под кровать. Таким образом, собираясь в путешествие, вы свободно могли упаковать все свои вещи по отдельности.
– Скорее уж ваш слуга мог их упаковать, – отозвался я. – Или горничная.
Тайберн вынула из чемодана аккуратно сложенную льняную рубашку и положила на тахту.
– У большинства людей не было слуг, – сказала она, – и им приходилось справляться самостоятельно.
Найдя то, что искала, она поднялась с колен. На ней был элегантный брючный костюм из итальянского атласа и практичные черные туфли. На лбу, там, куда попал отлетевший осколок мрамора, еще осталась царапина. Тайберн продемонстрировала мне свою находку: желтовато-коричневый картонный футляр, в котором, судя по всему, были виниловые пластинки.
– Дюк Эллингтон и Аделаида Холл, «Креольская любовь». «Виктор рекорд» [46], оригинальное черно-золотое издание, – сказала она. – И такая редкость у него валяется в чемодане в кладовке!
– А вам она зачем, продать на Ebay? – поинтересовался я.
Тайберн холодно глянула на меня.
– Вы пришли собрать вещи?
– Да, если вы не возражаете.
– Пожалуйста, – сказала она, – начинайте.
– Спасибо, вы очень добры, – ответил я.
Почти вся моя одежда осталась в особняке. Но, поскольку Молли никогда не убиралась в каретном сарае, я умыкнул сюда водолазку и джинсы, а теперь выудил их из-за дивана. Ноутбук был там, где я его оставил, – на кипе журналов. А вот чехол от него пришлось поискать. Все это время Тайберн не сводила с меня ледяного взгляда. Ощущение было, будто моешься в ванной под наблюдением мамы.
Как справедливо заметил Фрэнк, есть дело, которое должно быть сделано любой ценой. Я выпрямился и взглянул Тайберн в глаза.
– Послушайте, – начал я, – я очень сожалею, что испортил ваш фонтан.
На миг мне показалось, что это сработало. Могу поклясться, ее взгляд чуть смягчился, в нем как будто даже мелькнуло понимание. Но тут же исчезло, осталась лишь прежняя холодная ярость.
– Я навела о вас справки, – бросила она. – Ваш отец
