Питер Грант - Бен Ааронович
Я понимал, что ребята из резервных групп не могли слышать выстрел – они были слишком далеко. «Эйрвейв» я убил заклинанием, когда подвесил нападавшего в воздухе. И тут вдруг осенило: серебряный свисток в верхнем кармане куртки! Я достал его, поднес к губам и дунул что есть силы.
Боу-стрит огласил звук полицейского свистка. И на мгновение я ощутил некий отклик, вроде вестигия – дыхание ночных улиц, звук свистка, запах крови и свой собственный страх. И мысль, знакомую с давних времен всем полицейским Лондона: а что я здесь делаю в такой поздний час?
А может, я всего лишь поддался панике. Трудно сказать.
Дыхание Найтингейла начало прерываться.
– Дышите, – взмолился я, – честное слово, это не та привычка, которую стоит бросать.
И тут раздался такой долгожданный звук – приближающийся вой сирен.
Главный недостаток блата в том, что никогда не знаешь, работает он в данный момент или нет. А если работает, то на тебя или против. Когда в кабинет для допроса принесли кофе и печенье, я всерьез заподозрил, что сейчас как раз второй вариант. Потому что коллеги-копы ходят давать показания в общую столовую, где сами берут себе кофе. А в помещение для допроса его приносят только подозреваемым. Мы находились в Черинг-Кроссе, и дорогу в столовую я вполне себе знал.
Найтингейл был еще жив. Это все, что мне сообщили, усадив с непривычной стороны стола для допросов. Увезли его в новейший травматологический центр при Университетском госпитале, в состоянии стабильно тяжелом. За этой формулировкой могло крыться все что угодно.
Я взглянул на часы. Было полчетвертого утра, значит, еще и четырех часов не прошло с того момента, как в Найтингейла стреляли. Работая в крупной организации, рано или поздно начинаешь инстинктивно чувствовать, как ускоряется и замедляется пульс бюрократической машины. Вот сейчас я остро ощущал, что на мою голову неотвратимо опускается молот. И то, что я чувствовал его приближение, прослужив в полиции всего два года, означало, что это очень большой и тяжелый молот. И я был почти уверен в том, что знаю, чья рука его занесла, но поделать ничего не мог. Оставалось только сидеть по ту сторону стола с чашкой кофе и парой шоколадных печенек.
Иногда надо заставить себя успокоиться, ничего не делать и просто принять удар. Так вы хотя бы увидите, чем вооружен ваш противник, каковы его намерения, и, если это для вас важно, сможете четко дать понять, что не нарушали закон. А если удар окажется настолько сильным, что собьет вас с ног? Что ж, это риск, без которого никак нельзя.
Сивелл и сержант Стефанопулос вооружились, кстати, довольно неожиданным инструментом – хотя, надеюсь, я не выдал удивления, когда они вошли в кабинет и сели напротив меня. Стефанопулос шмякнула на стол папку. Судя по ее толщине, такое количество материала никоим образом не могло быть собрано за пару часов, наверняка что-то подложили для солидности. Натянуто улыбнувшись, сержант разорвала целлофановую упаковку, достала кассеты и вставила их в магнитофон. Кассет было две: одна – для меня или моего официального представителя, чтобы мои показания потом нельзя было перевернуть с ног на голову, выдергивая слова из контекста. Другая – для полиции, чтобы при необходимости подтвердить, что я все рассказал сам и меня для этого не били по спине, ногам и заднице чулком, набитым шарикоподшипниками. В принципе, кассеты были особо не нужны, так как прямо туда, где я сидел, была направлена камера видеонаблюдения. Трансляцию допроса в режиме реального времени можно было смотреть в комнате для опознания дальше по коридору. И судя по тому, с каким пафосом Сивелл и Стефанопулос начали мой допрос, там наверняка уже сидел какой-то чин из Ассоциации руководителей полицейских служб – как минимум заместитель комиссара.
Включили магнитофон. Сивелл поочередно назвал присутствующих и напомнил мне, что я не арестован, а всего лишь привлечен для содействия полиции. Теоретически я свободно мог в любой момент встать и уйти – если, конечно, забыть, что это поставит крест на моей карьере в полиции. И не надо думать, что мне не хотелось.
Сивелл для протокола попросил меня раскрыть суть операции, в ходе которой мы с Найтингейлом бросились бежать и он получил пулю.
– Вы уверены, что это стоит записывать? – спросил я.
Сивелл кивнул, и я рассказал все как есть: изложил нашу теорию, согласно которой Генри Пайк является неупокоенным духом, призраком-вампиром, одержимым жаждой мести, и что он действует по традиционному сценарию пьесы о Панче и Джуди, только вместо кукол настоящие живые люди. И что мы все вместе составили план, согласно которому сами станем участниками пьесы, чтобы Найтингейл смог найти и уничтожить останки Генри Пайка.
Стефанопулос все-таки поморщилась, когда я затронул магическую сторону дела, но лицо Сивелла оставалось непроницаемым. Когда я дошел до самого выстрела, он спросил, опознал ли я того, кто стрелял.
– Нет, – ответил я, – а кто это был?
– Его имя Кристофер Пинкман, – сказал Сивелл, – и он отрицает, что стрелял в кого бы то ни было. Он утверждает, что вышел из здания Оперы, и на улице на него напали двое.
– А как он объяснил наличие пистолета?
– Он заявил, что никакого пистолета не было, – ответил Сивелл. – По его словам, последнее, что он помнит, – это как он вышел из Оперы. А потом вы ударили его по голове.
– Да, еще он помнит адскую боль в раздробленной лодыжке, – добавила Стефанопулос.
– Кроме того, у него обнаружены ссадины и серьезные ушибы, возникшие вследствие падения.
– Его проверяли на следы выстрела? – спросил я.
– Он преподает химию в Вестминстерской школе, – сказала Стефанопулос.
– Зараза, – выдохнул я. Тест на следы продуктов выстрела на коже и одежде и так-то не заслуживает особого доверия. А уж если работа подозреваемого связана с химикатами, то ни один криминалист в мире не подтвердит в суде даже вероятность того, что этот человек мог применять огнестрельное оружие. И тут у меня возникло страшное подозрение.
– А сам пистолет? Его вы нашли? – спросил я.
– Не месте преступления не обнаружили никакого огнестрельного оружия, – сказала Стефанопулос.
– Я отбросил его подальше на тротуар.
– Никакого
