Ползи, Тень, ползи! - Абрахам Грэйс Меррит

де Кераделя звучала сейчас в его словах. – Я займу место подле Него. Он обещал мне это. Темная сила, которую пытались обрести люди всех эпох, которую почти обрел народ Атлантиды, которую черпали из пирамиды люди Иса, сила, обладать которой стремились в Средневековье, – эта сила будет моей. Полностью. Неизмеримая мощь. Существует ритуал, о котором не знал никто, и… Он… обучил меня ему. О нет, ты больше не нужна мне, Дахут. Но мне жаль терять тебя. И… Он… благоволит тебе. Однако есть цена.

Последовала тишина, и затем Дахут холодно спросила:

– И что же за это цена, отец?

– Кровь твоего любовника.

Он ждал ее ответа, как и я, но ответа не последовало. Тогда де Керадель продолжил:

– Мне это не нужно. Я уничтожил нищих, у меня достаточно крови. Но его кровь усилит ритуал и будет приятна… Ему. Так… Он… сказал мне. Кровь усилит Его. И… Он… просил ее.

– Что, если я откажусь? – медленно просила Дахут.

– Его это не спасет, дочь моя.

И снова он подождал ответа, а затем продолжил со зловещим воодушевлением:

– Что, Дахут из Иса вновь колеблется между отцом и любовником? У этого человека перед нами долг, дочь моя. Древний долг, ведь это из-за него твоя прародительница предала своего отца. Или это сделала ты, Дахут? Мой же долг – исправить то, что произошло тогда. Не допустить, чтобы это повторилось.

– Если я откажусь, что будет со мной? – тихо спросила Дахут.

– Откуда мне знать? – рассмеялся де Керадель. – Сейчас во мне говорят отцовские чувства. Но когда я воссяду рядом с… Ним… Я не знаю, что ты будешь значить для меня тогда. Возможно, ничего.

– В какой форме Он воплотится?

– В любой. Нет формы, которую Он не мог бы принять. Будь уверена, это не будет облако Тьмы, каким представляли его примитивные умы тех, кто призывал его ритуалами пирамиды. Он может даже воплотиться в форме твоего любовника, Дахут. Почему нет? Он… благоволит тебе, дочь моя.

По моей коже пробежал холодок. Я почувствовал, как ненависть обжигает меня, будто прикосновение раскаленного железа к коже. Я приготовился рвануться вперед, сжать пальцы на его горле. Но тени удержали меня. Они шептали, и призраки старого дома шептали с ними: «Не сейчас! Не сейчас!»

– Будь же мудрой, дочь моя, – продолжал де Керадель. – Этот человек всегда предавал тебя. Что ты такое со своими тенями? Чем была мадам Мэндилип со своими куклами? Дети. Вы лишь дети, забавляющиеся с игрушками. С тенями и куклами! Пора перестать быть ребенком, дочь моя. Дай мне крови твоего любовника.

– Ребенком? – задумчиво переспросила Дахут. – Я и забыла, что когда-то была ребенком.

Де Керадель ничего не ответил. Она подождала немного, затем спокойно спросила:

– Значит, ты просишь крови моего любовника? Что ж – ты ее не получишь.

Раздался грохот, будто упало кресло. Я слегка отодвинул занавеску и выглянул наружу. Де Керадель стоял во главе стола, глядя на Дахут. Но он не походил на де Кераделя, которого я знал, ни лицом, ни телом. Его глаза не были бледно-голубыми… они были черными, и его седые волосы казались черными, а тело будто стало больше… Его длинные руки вытянулись, и пальцы, венчавшиеся когтями, вцепились в Дахут.

Она бросила что-то на стол между ними. Я не разглядел, что это было, но оно стремительной сверкающей волной ринулось к нему. Де Керадель отпрянул, замер, дрожа, и глаза его снова стали голубыми, хотя и налитыми кровью, и тело его съежилось.

– Осторожнее, отец! Ты еще не сидишь рядом с… Его… троном. А я все еще дочь моря, отец. Осторожнее!

Позади я услышал шаги. Ко мне подошел дворецкий с пустым взглядом. Он принялся опускаться на колени – но в этот момент его взгляд прояснился. Он ринулся ко мне, открывая рот, чтобы закричать. Прежде чем ему это удалось, мои руки вцепились в его горло, впиваясь большими пальцами в трахею, а мое колено ударило его в пах. С силой, которой я раньше никогда не обладал, я поднял его за шею над полом. Он обхватил меня ногами, а я упер свою голову ему в подбородок и толкнул. Раздался хруст, и тело дворецкого обмякло. Я отнес его в коридор и тихо положил на пол. Наша борьба была бесшумна. Его глаза, вновь пустые, смотрели на меня. Я обыскал тело. На его поясе я обнаружил ножны с длинным изогнутым ножом, острым как бритва.

Теперь я был вооружен. Я спрятал тело под диван, вернулся к гостиной и снова выглянул из-за занавески. Комната была пуста, Дахут и де Керадель ушли.

Я отступил за портьеру. Теперь мне было понятно, чего боялись призраки старого дома. Я понял, что это были за толчки, что за удары.

Пещера жертвоприношений была разрушена. Она послужила своей цели. Как там сказал де Керадель? Он «уничтожил нищих», и теперь у него было достаточно крови для последней жертвы. «Как Он мощною стопою гроздья гнева разметал»[19] – вспомнилось мне.

Не такой уж и неуместной показалась она мне теперь. Де Керадель соорудил винный пресс для кровавого пойла Собирателя. В нем должна была оказаться и моя кровь, но Дахут не позволила этого!

Я не чувствовал благодарности. Она была пауком, думающим, что муха увязла в ее паутине, и лишь противостояла попытке другого паука отобрать у нее добычу. Вот и все. Но муха уже высвободилась из паутины, и в том не было ее заслуги. Хотя моя ярость по отношению к де Кераделю росла, я не чувствовал, чтобы убывала ненависть к Дахут. Тем не менее то, что я услышал, меняло мои планы мести. Все прояснилось. Тени ошибались. Дахут не должна умереть раньше отца. У меня был план получше… План владыки Карнака, который, как думала Дахут, погиб от ее рук. Этот план стал советом мне – ибо именно он помог тому, другому мне давным-давно, в древнем Исе.

Я поднялся по ступенькам. Дверь в мою комнату была открыта. Я безрассудно включил свет. И увидел Дахут, стоявшую между мной и моей кроватью.

Она улыбалась – но в ее глазах не было улыбки. Она подошла ко мне. Я выхватил нож и направил острие в ее сторону. Дахут остановилась и рассмеялась – хотя в ее глазах не было веселья.

– Ты так неуловим, любимый, – сказала она. – У тебя просто талант к исчезновениям.

– Ты уже говорила это, Дахут. И… – Я коснулся своего лица. – Даже оставила мне напоминание.

Ее глаза увлажнились, и по щекам покатились