Три письма в Хокуто - Анни Юдзуль
Или как раз был?
– Что у вас? – Якко подпрыгнул, когда голос Джа достиг его ушей; он бросился к нему, прибывшему в одних штанах, и оттеснил его острым плечом, хаотично, испуганно, дергано – в лучших традициях марионеток с запутавшимися нитками.
– Тихо ты! Он же нас заметит!.. Ты что, голый?
Джа изогнул бровь, и в этом жесте было больше «и что?», чем в любых словах. Якко встал на носочки и взглянул ему за спину. Крысы плелись вразнобой, чумазые, сбитые, будто смазанные из одной большой и толстой крысы. Из черного пятна в форме крысы. Якко принялся было подбирать правильное слово, когда вдруг заметил голову в руках одного из мальчишек. Она щелкала челюстью; глаза покраснели, и зрачки разъехались к внешним уголкам глаз.
Это была Ренаи. Лицо Букими смотрело с этой неряшливой головы. Она вдруг щелкнула зубами – отчетливо и громко, и Якко отпрянул, на автопилоте закрываясь истерзанными металлом руками. Джа опустил тяжелую ладонь ему на плечо:
– Держись позади. Мы разберемся.
Якко открыл рот. Что? Что он сказал? Крысы протопотали мимо своими маленькими ножками. Вообще-то, не такими уж и маленькими – это были низкие, но вполне себе школьники своего типичного школьного роста. И все же мозг будто преуменьшал их, и глаз делал видимой вздыбленную на холке шерсть. Кто бы ни любил эту вещь – ту, которой они сообща являлись, – он был сущим безумцем.
Прямо как Букими.
– Эй, наверху! Я с тобой говорю, придурок! – Мощный бас Джа разлетелся по площадке. Его перебил стук капель по металлу. Букими развернулся со всей неуемной театральностью, будто он был стихоплетом, складывающим строчки нарочито длинные и нелепые. – Держи!
Джа дал знак, и Ми-чан, раскрутив голову за волосы, бросил ее прямо в Букими. Она ударилась в живот. Букими пошатнулся, но устоял на ногах и поймал ее. Перчатки оросились темной кровью, она быстро впиталась в белую ткань, отвоевывая территорию бордовому. Букими застыл на пару мгновений; его пустые глаза и изуродованное лицо не отражали ни единой мысли. Ни образа. Ни порыва.
– У тебя никого не осталось, – сказал Овечка. – Слезай и прими новый порядок.
– Новый порядок? – спросил Букими. Он смотрел на голову в руках – на голову со своим собственным лицом. Таким удачным. Совершенным. Точно сами боги, собравшись на консилиум, лепили его с лучших образцов искусства. Надо же. Надо же. Оно досталось такой идиотке. Сущей идиотке, можно даже сказать, двум половинам идиотки, потому что на целую идиотку она не тянула. В конце концов, у нее даже не было тела. Да. Без тела она не полная идиотка. Она круглая. Круглая идиотка с лицом, списанным с первых звучаний увертюр, вырезанных с картин – белым, ладным, круглым.
Таким, какое у него отобрали. Букими фыркнул.
Разве он разрешал?
Разве он разрешал отбирать?
Разве он разрешал оспаривать закон?
Букими опустился на колени. Голова уютно приткнулась между ними. Она продолжала открывать и закрывать свой поганый рот, портя такие недурные зубки. Дура. Набитая. Букими ощупью нашел карман, а в кармане нашел нож. Не самая удобная приблуда, но хоть не ножницы. Ножницы забавные – два ножа и два кольца. Прямо как они с круглой идиоткой! Два кольца, знающих, что такое разрушительное пламя.
Острие обвело щеку и подбородок; развернувшись, оно проделало ровную ложбинку до самых волос. Рот кричал, но без голосовых связок у него не было права голоса. Или просто голоса? Права точно не было. Букими подцепил край кожи, оттягивая его, быстро подрубил тонкий слой мяса. Еще. И еще. На щеке будет проще, нужно лишь немного попотеть.
Когда он поднялся на ноги, отшвырнув голову Ренаи прочь, на Овечку вновь взглянул красавец. Его лицо вернулось – он с силой прижал отрезанную половину лица к своему увечью. Ах, чем бы только закрепить? Не скотчем же терзать подобную красоту!
Рофутонин отшатнулся. Из горла Букими беспорядочно вырывался смех. Его манеры забыли знакомые способы. Букими весь обратился в сплошную сияющую случайность.
Якко толкнул Джа всем телом:
– Уводи отсюда Сэн-чана. Как хочешь тащи. Быстро.
Джа нахмурился:
– Что ты…
– Кретин, он себя вообще не контролирует! Как скоро, по-твоему, из него вместо оскорблений и позорных шуток вырвется искажение?
Джа весь подобрался. Он зашарил взглядом по вагону, на котором кривлялся Букими. Ему почудился сладковатый запах гнили – оттуда, откуда он пришел. Вдалеке послышались сирены.
Он бросился в обход. Якко покачал головой и нырнул под колеса. Ему пришлось поползти по шпалам – они болезненно врезались в живот прямо под ребрами. Он выкатился на другую сторону и, поднявшись, поплелся к остальным.
– Хватит на этом, – сказал Овечка. Его пальцы взмыли в воздух, точно пальцы пианиста перед решительным рывком к клавишам.
– Глупые маленькие зверьки склонны зарываться и забывать, кто их хозяин. – Букими усмехнулся одной половиной лица. Нижняя губа Ренаи то и дело отставала от его собственной. – Это ты моя игрушка, маленькая овечка. Такая же марионетка, как этот (он кивнул в пустоту) или этот (он ткнул в Якко). И если понадобится, я оставлю на твоем лице такую же метку.
Якко с трудом добрался до Эйхо; тот полусидел на земле возле до нелепого неуместной тележки и тяжело дышал. Якко без слов схватил его за воротник и потянул за собой.
– Какого черта? – Эйхо дернулся назад.
– Уходим! – Якко попытался рявкнуть, но вышел тявк чихуахуа. Его тело израсходовало даже резерв и не справлялось с обыденными задачами. Идти ровно. Придумывать остроумные подколки, чтобы заставить Эйхо заткнуться и делать, как сказали. Невоспитанный маленький…
Земля мелко затряслась. Капли перестали стучать его по макушке. Якко настороженно огляделся. Разошедшийся дождь отстукивал там, выше – по тонкой полупрозрачной стеклянной пелене. Якко едва ли мог бы сказать, кому принадлежал этот чистейший воздух, чьи силы пустили побеги первоцветов из-под спрессованного с пылью песка. От кислорода закружило голову. Якко попытался потереть глаза.
Он наблюдал, как грим кусками отстает от его лица. Как Джа и Сэншу за пределами пузыря отдаляются. Отлично. Хотя бы с ними все будет как надо.
– Это… – едва слышно произнес Эйхо. Якко опустился на землю рядом с ним.
– Искажение. Какое прекрасное.
Губы тронула улыбка. Маленькая фигура Овечки стояла там, впереди; из его рукавов и горловины,
