Три письма в Хокуто - Анни Юдзуль
Послышался хрип. Джа развернулся, ощущая, что не может обогнать секунды. Это было не в его силах. Оттого он лишь крепче сжал пистолет в руке. Черт бы его побрал, он же совсем не умеет стрелять! А что, если он на предохранителе?
Джа проглотил эти мысли. На них больше не было времени. Он шел ва-банк.
Он развернулся и вскинул руку. Ренаи заволокло сплошной полупрозрачной стеной; она двигалась, будто нечто трепыхалось с той стороны завесы, перетекая и меняя форму, отбрасывая человеческие черты. За полупрозрачной стеной роилось и другое движение: это было множество черных или почти черных фигур. Джа озадаченно взглянул на пистолет. Стена росла вширь и истончалась, становясь похожей на перепонку. Джа подергал рычажки, пока затвор не сдвинулся с места. Тогда он вскинул руку и нажал на спусковой крючок.
Прозрачная стена рухнула. На той стороне обнаружились крысы: один из них, У-чан, лежал разъеденным кислотой, полуобъеденным трупом. Трое других, вгрызшись в плоть Ренаи, рвали ее на куски; пуля угодила ей прямо в грудь. Ми-чан стоял поодаль, хмуро глядя на происходящее, сложив руки и плотно сжав губы. Он походил на Джа так сильно – тот будто видел себя со стороны воочию. Следом за удивлением пришла тошнота: он отвернулся и зажал рот, стремясь удержать подступивший к горлу ком.
Ренаи выкрикивала проклятия, а затем, когда лишилась шеи, продолжала хрипеть. Ее тело бессильно упало на землю и забилось в агонии; голова продолжала бешено вращать глазами и то и дело теряла тонус в отвисшей челюсти. Ее грызли три голодных рта, острые зубы впивались в плоть и рвали ее на куски.
– Достаточно, – сказал Ми-чан и с силой вырвал голову из рук Нэ-чана.
Стремясь не глядеть на месиво, в которое превратилась Ренаи, Джа подошел ближе и обогнул Ми-чана. Рука опустилась на его плечо.
– Уходим, быстро. Выстрел привлечет внимание.
– Все слышали? Врассыпную!
Крысы, подорвавшись с места, бросились кто куда. О-чана Джа поймал за ворот и потащил за собой вниз по улице. Они вернулись к станции через четверть часа и, пробравшись сквозь дыру в заборе, отправились вдоль железнодорожных путей.
Вместе с головой Ренаи.
Лицо Сэншу просветлело; Якко изогнул бровь, наблюдая, как он шагает навстречу Овечке. Пф. Ну просто ходячее дружелюбие, о котором никто не просил! Овечка не стал задерживаться: его ноги прибавили шагу, и следом за ним Рофутонин попытался вырваться из-под чужого взгляда.
– Постой, – мягко сказал Сэншу.
– Мне должно нести свою службу. – Рофутонин смотрел на землю, ползущую трещинками; его глаза были блестящими, точно стеклянные камушки в аквариумах торговых центров. Вокруг них тоже была вода.
– Хорошо. – Сэншу улыбнулся. – Тогда я поговорю с твоим хозяином.
Брови Рофутонина дрогнули, губы разомкнулись. Порой, когда лицо его становилось непроницаемой маской – безликим, усталым, – он походил на настоящего самурая, совершенного слугу своего господина: но, когда маска слетала, под ней, как под крышкой, обнаруживался маленький ребенок. Ему неведомы были думы взрослых, и оттого их поступки вызывали в нем чистейшее беззлобное удивление, вроде того, как впервые обнаруживаешь, что птицы умеют петь.
Он смотрел на Сэншу, уверенно приближающегося к Овечке, точно на призрака, будто нечто детское внутри него отказывалось признавать, что с его господином можно поступить так просто: просто подойти, просто дотронуться, просто возразить. Для того, на что ему пришлось собирать силы добрый месяц, другому понадобилось лишь сделать шаг.
Сэншу обогнул Овечку и выставил вперед руки; кончики невесомого кружева мазнули по верхней фаланге пальцев. Овечка остановился.
За спиной Сэншу, чье тело ореолом обрамлял тусклый металлический блеск, клубилась тьма. Овечка скорее ощущал это, чем видел, будто гладкая кожа, в которую он был закован, как кукольная душа в фарфор, отражала истину. Истина простирала руки: он весь обратился в зрение и слух, он стремился к ней всем существом, обнаружив в себе опаленную собственным жаром страсть, о которой прежде не имел понятия.
Сэншу улыбался – плевать ему было на всякую там тьму. Им руководила страсть другого рода – он едва успел разомкнуть губы, а Овечка уже услышал ее. Овечка, дитя леса, вышел из его колыбели; его путь был объят бесконечными пальцами-травами самой земли. Там, вдалеке, в буреломах, в первозданных от рождения самой Идзанами дождях, в свежем запахе болотных лилий – его дух жил и множился, распространялся широко и вольготно.
Сэншу был иным: его ноги истоптали сотни камешков, впаянных в асфальт; его лицо собирало ветер, протискивающий свои объемные телеса сквозь крошечные щели меж домов. Он был краской, нанесенной на афиши, улыбками детей и стариков, пением, гулом и шепотом за опущенными шторами. Он нес в себе иную жизнь – жизнь города, хаотичную, роящуюся, существующую крошечными вечно подвижными точками. Слишком… человеческую.
Что он должен был сказать? Давайте решим все миром? Что тут можно решить миром? Тьма, клубившаяся за его спиной, – подвижное тело искалеченного Букими, объятое оскорбительной ложью.
Кому, как не Овечке, рассеивать ложь?
Губы Сэншу вдруг замерли. Его лицо – обветренное, улыбчивое, несмотря ни на что, – вдруг приобрело черты серьезности. С Овечкой всегда было просто – он был тем, чем казался, и решимость, читаемая сейчас в движениях его плеч и холодном яростном взгляде, была подлинной. Собиралась в груди вокруг самого сердца.
– Овечка, не нужно…
– Достаточно. Теперь я здесь босс.
Сэншу вскинул брови: и давно Овечка так заговорил? Что это вообще за лексика? Тот оттеснил его плечом и шагнул вперед – навстречу заливающемуся смехом Букими.
– Наконец-то прибыл, малыш! Я уже устал хохотать над этими чучелами. Это так выматывает, знаешь ли. Слезы обходятся дешевле.
Овечка остановился. Рофутонин едва не столкнулся с ним грудью – он присел, тормозя по сухой земле, и скрестил руки.
– Впрочем, ты и сам теперь какой-то… чучельный. Чучеловый? – Букими раскрыл широко рот, а после сомкнул зубы на тыльной стороне ладони. Его голова, двигаясь по одной ей видимой рельсе, вдруг вздрогнула и опала на грудь.
– Хватит, Букими. Ты должен…
– Я должен? Я должен?! Ты, маленькая, малю-сенькая крыска, тут не распоряжаешься. Босс. Босс! Он сказал «босс», вы слышали? – Букими обернулся и довольно кивнул – пустота ответила ему смехом зрителей, аплодисментами и бог еще знает чем – это касалось только его ушей.
Эту пустоту занимали ползущие по земле тела. Не в силах подняться, они сливались воедино и вновь распадались, но все же двигались, теряя кровь и плоть. Лишенные голов. Лишенные рук и ног. Огромная мясистая масса в чумазых дизайнерских тряпках.
Якко отделился от Овечки,
