Рыцарь пентаклей - Юрий Витальевич Силоч
Прямо на ходу дверь распахнулась – и наружу тяжело вывалилось нечто черное в белую крапинку. Следом появилась нога в тяжелом сапоге, из чего можно было сделать вывод, что именно она послужила ускорителем.
Дверь закрылась, экипаж сорвался с места и скрылся в паутине узких улочек, а нечто, кряхтя, рыча и ругаясь, поднялось на ноги – и над площадью начал разноситься смех. Поначалу тихий, он очень быстро набрал силу, превратившись в хохот, свист и еще множество звуков, слышать которые в свой адрес никто бы не захотел. А уж Вильям-Шрам – тем более. Раздетый, облитый дегтем и вывалянный в перьях, он был готов закипеть – как оттого, что не оценил по достоинству угрозу, исходившую от выскочки в мантии, так и оттого, что не распознал поддельных стражников. Всю дорогу он пытался с ними заговорить и как бы невзначай произносил очень громкие имена и высокие должности. Когда они не помогли, настало время крупных денежных сумм, но и они не возымели эффекта.
А потом он вышел из себя впервые за долгие годы: ругался, швырял «стражников» по карете, как детей, но те все-таки взяли его числом, заломали и оглушили. И теперь он стоит здесь, в центре Брунегена, глядя на десятки ртов. Рты разные: с полными комплектами зубов, но чаще без; большие и маленькие; женские и мужские; обрамленные усами и бородами и безволосые. Рты везде: у земли, где по выщербленному булыжнику и мусору на кособоких деревянных тележках катаются безногие (а чаще – «безногие»); на уровне глаз и выше, на пустом постаменте, где остались только четыре темных каменных копыта.
Над головой у Шрама вздымалась серая громадина замка – давящая и безразличная.
Вильям должен был что-то сделать, но не мог сделать ничего, поскольку пребывал в глубоком шоке. К нему сбежалась вся округа, даже собаки. Облезлые бездомные псы присоединились к людям и оглушительно лаяли, надеясь услышать заветное «хороший песик» и получить что-нибудь съестное.
Левую икру пронзила острая боль, и в тот же миг Шрам словно прозрел. Резко повернувшись, он оскалил зубы и взглянул на мелкую белую шавку так, что та взвизгнула и пустилась наутек. Но слишком поздно. Удар ноги отправил псину в полет. Она пролетела несколько десятков метров и угодила прямиком в распахнутые ворота постоялого двора, оставив у свидетелей сего действа ощущение, что из подобного могла бы получиться неплохая игра. А затем Шрам взревел и набросился на ближайшего к нему человека…
Рты больше не хохотали: они кричали, сипели, хрипели и молили о пощаде, но бывший мясник потерял контроль и не собирался останавливаться. Он метался по площади, догоняя одну жертву за другой до тех пор, пока неожиданный удар по голове не положил этому конец и не наступила темнота.
Сознание вернулось лишь спустя какое-то время. Шрам открыл глаза, но так ничего и не увидел. Зато почувствовал очень многое. Во-первых, холод. Он грыз его, как несколько десятков тех самых наглых белых шавок. Во-вторых, раз уж была упомянута шавка, саднила укушенная икра. Но не только она: слегка побаливали, как будто после трудного дня на тяжелой работе, почти все мышцы. В-третьих, пульсировал затылок, будто кто-то готовился из него вылупиться. В-четвертых, сырость. Воздух был ею пропитан и ужасно вонял плесенью. Судя по звукам, капли конденсировались на потолке и звонко падали в лужи на полу. И, наконец, в-пятых, Вильям был опутан веревками. Крепкими, хорошими веревками. Толстыми и очень колючими. Даже скорей не веревками, а канатами.
Некоторое время Шрам сидел, ругая себя за вспышку гнева и пытаясь найти выход из положения, а затем услышал звук.
Шарк-шарк.
Шарк-шарк.
Слух бандита обострился. Он понял, что чувства его обманывают и на самом деле тот, кто шел в его сторону, находится достаточно далеко, просто в помещении очень хорошая акустика. Но легче от этого не стало, потому как шаги неизвестного очень сильно действовали на нервы. И они приближались.
Шарк-шарк.
Шарк-шарк.
Вильям попробовал пошевелиться, потом постарался раскачаться на стуле, но тщетно: тот, кто его связывал, прекрасно знал свое дело, а стул был либо слишком тяжел, либо вообще прикручен к полу.
Шарк-шарк.
Шарк-шарк.
Тот, кто строил это узилище, был настоящим профессионалом. Он рассчитал длину коридора таким образом, чтобы пленник, слушавший шаги, заранее успел свихнуться от страха и сэкономил время тому, кто шел его допрашивать.
Звяканье металла – ключи.
Специфический звук неторопливого нащупывания замочной скважины. Щелчки – громкие, уверенные, пробуждающие тревогу – прозвучали как бой набата. Вместе с дуновением сырого воздуха в камеру ворвался отвратительный сладкий запах гнили, смешанный с ароматами нафталина и духов. От этого сочетания Вильяма затошнило, а от предвкушения чего-то неприятного в животе затянулся тугой узел.
– Здравствуйте. – Голос отразился от каменных стен и сводов. Шрама обдало запахом изо рта, в сравнении с которым нафталиново-гнилостное благоухание показалось не таким уж и мерзким. – А я все думал: когда же познакомлюсь с тем, кого зовут Ночным Регентом? Знаете, мне это прозвище всегда казалось весьма забавным, поскольку я сам с некоторых пор бодрствую только по ночам.
Вильям до сих пор плоховато считал, но сложил два плюс два и получил результат, который ему чрезвычайно не понравился.
– Здравствуйте, Регент, – сказал он наиболее спокойным голосом, на который был способен. Словно и не сидел привязанным к стулу в темной сырой камере, а встретился с первым лицом Брунегена у стола с микроскопическими бутербродиками на каком-нибудь приеме. – Как поживаете?
– Прекрасно, господин Шрам, просто прекрасно. А вы? – Регент поддержал игру.
– Хорошо, ваша светлость.
– Как идут дела? – О сарказм в голосе правителя Брунегена можно было порезаться.
– Неплохо. Вы не уточните, почему я нахожусь здесь?
– Охотно, очень охотно. Видите ли, после происшествия на площади Плакучих Ив вас связали и привезли сюда. Вы вели себя крайне неадекватно и теперь понесете заслуженное наказание.
– Это был не я, ваша светлость, – уверенно соврал Вильям. – Мои друзья это подтвердят.
– Да-да, действительно… – задумчиво сказал Регент. – Однако же, – в голосе правителя появилось нечто, вызывавшее ассоциации со змеей, надежно овившей жертву несколькими кольцами, – ваши друзья отказались давать какие-либо комментарии. Удивительно, правда?
– Полностью согласен. – Вильяму стоило больших усилий удержать себя в руках. – Возможно, ваша светлость посылал не к тем друзьям?
– Нет-нет, как раз к тем самым. Некто Виктор Швериг, более известный как Шиллинг, сказал, что знать не знает никакого Вильяма Шрама. Остальные и вовсе
