Фантастика 2025-56 - Сергей Сергеевич Мусаниф
Я понимал, зачем он это спрашивает. Для своего человека он готов был сделать многое, и именно его покровительство давало мне возможность чувствовать себя более или менее свободно. Мне давно было очевидно — я в его команде, что бы это ни значило. Так совпало. Мы с этим царским сыном оказались по одну сторону баррикад, мои недруги были и его врагами, он одобрял мои начинания… По правде говоря, Феодор со своей тягой ко всему странному и необычному, и манерой находить неочевидный ответы на сложные вопросы нравился мне куда больше его братьев: милитриста-Дмитрия и прагматика-Василия.
— Я ваш человек, — кивнул я. — Если только при этом не нужно будет делать подлости и мучить маленьких детей.
— Нет уж, в этих делах от тебя толку не дождешься, это я прекрасно понимаю… Пойдем! — и форменным образом потянул меня за руку. — Здесь сложно работать, место — сильное. Выйдем на воздух.
Это довольно странное ощущение, когда царевич тянет тебя за руку, если честно.
Феодор Иоаннович двигался по подземным ходам собора так, будто бывал здесь через каждые два дня на третий, ориентировался совершенно естественно и вывел меня сначала под лестницу, которая вела на клирос (хоры), протащил по балкону, игнорируя певчих. Потом мы нашли еще одну лестницу — винтовую, и стали подниматься выше, выше, к самой колокольне. А дальше он просто открыл какое-то окошечко и полез наружу. Ну и я — за ним.
В лицо шибанул ветер, ударило солнце — очень сильно после подземелья. Мы оказались на церковной крыше. Отсюда было видно почти весь Вышемир! Многоэтажки центра, бараки Зверинца, огромный частный сектор, трубы заводского района, лента Днепра — до самого горизонта.
— Я люблю этот город вязевый
Пусть обрюзг он и пусть зачах…
Золотая дремотная Азия
Опочила на куполах! — не удержался я.
— Есенин? Да вы карбонарий! — умехнулся царевич. — Но я сам, если признаться честно, Есенина люблю.
И вдруг продекламировал:
— Все эльдары — гнилая рыба,
Авалон весь — жадная пасть.
Но Россия — вот это глыба!
Лишь бы только — царская власть! — а потом вдруг спросил: — Знаешь, как я могу решить твою проблему?
— Как? — спросил я, даже не пытаясь удивляться происходящему.
— По щелчку пальцев, — сказал он, и, подняв вверх правую руку, щелкнул пальцами.
Загудели глухо колокола. Задрожал металл крыши под нашими ногами. Купола заблестели невыносимо ярко. Галдя вспорхнули птицы, кажется, с всех деревьев в городе, страшно завыли собаки. А потом все стихло.
— Однако, получилось гораздо легче, чем я думал, — несколько сдавленным голосом проговорил Феодор Иоаннович. — У тебя есть платок?
Я глянул на него — носом у царевича шла кровь, она текла по усам, губам, бороде, стекала на грудь, на черный мундир без знаков различия. У меня был платок — в заднем кармане джинсов, благо — чистый. Я мигом протянул кусок ткани Грозному, и тот прижал его к носу.
— Сейчас, сейчас, — теперь голос его звучал слегка гнусаво. — Знаешь, я тебе даже завидую! Вот прикинь навскидку, сколько народу из тех, что знал с тобой лично и общался хотя бы пятнадцать минут, поверили в эту галиматью с изнасилованием за отметки?
— Сколько? — спросил я, наконец осознавая, что общаюсь сейчас с одним из четверых сильнейших менталистов Государства Российского, а скорее всего — и целого мира.
— Четыре процента, плюс-минус. Там сложно сказать — парочка типов вовсе не осуждали тебя, имея в виду что девчонки были довольно взрослые, и грешно было не воспользоваться положением… Я их только что прикончил, так что в расчет не берем, они мне в России и нахрен не нужны, — это прозвучало как-то буднично. — В общем — четыре процента. Остальных мне и переубеждать не пришлось. Там каждый второй и так словом и делом хочет поучаствовать в обелении твоего имени. Вон, одни прошение на имя Государя составляют, подписи собирают. Другие — оружие чистят и собрание Дружины устроили. Третьи к поместью Солтанов подбирались, но уже не подбираются — я запретил, там — мои дела, а не ваши. Думаю, тебе будет приятно услышать, что среди твоих детей — не поверил никто. Они прям злые были очень сильно. Это Ляшков придумал прошение составлять, и к Зборовскому твоему пошел! Ушлый парень, надо к нему присмотреться… С незнакомыми сложнее, там серединка на половинку, но тут я всё почистил. Вышемир — за тебя. Полностью. Прямо сейчас. А дальше — уж как сам сыграешь…
— Однако! — я смотрел на него неверяще. — Вот так — по щелчку пальцев?
— Ты с кем разговариваешь, дракон⁈ — он глянул на меня так, что я затылком почувствовал всю стужу Арктики и Антарктики сразу. — Я — Грозный! Мы здесь хозяева! От Белостока до Владивостока, от Колывани до Эривани! Здесь — наше Слово и наше Дело! Осознал, Георгий Серафимович? А теперь давай — иди. Говори и делай что задумал. И не теряй бдительности — у этой партии еще не случился эндшпиль. И я рассчитываю на тебя!
А потом глянул на солнце, стукнул каблуком о каблук — и исчез.
Наверное, я никогда не стану на Тверди своим окончательно. Магия — вот что сводит меня тут с ума! Разве можно было поверить во все, что он мне сказал? И разве можно было не поверить?
* * *
Яся кинулась мне на шею, обняла, уткнувшись носом мне в ухо, обхватила ногами талию и заявила:
— Всё! Все, Пепеляев, идем жениться после регистрации! Понял? — и гладила мне волосы и целовала лицо.
— Понял, понял! — я смеялся. — Отец Клаус одобрит, хотя и сильно удивится, увидев меня снова на пороге храма!
— Так ты там куковал? — она ткнула мне кулачком в грудь.
— И ничего не куковал! — возмутился я. — Я страдал о горькой судьбе своей, боялся, что ты не поедешь со мной в Паннонию! Ну и книжку читал… «Историю христианской церкви» Гонсалеса! Прочел два тома.
— Значит, пока я тут рыдала и готовилась утопить всех Солтанов в смрадном болоте, ты книжечки почитывал⁈
— Да там Солтаны, похоже, с боку припека… — дернул плечами я. — Если уж Феодор Иоаннович лично визит в Вышемир нанес, то…
— А! — сказала она. — Вот в чем дело! Ну, это многое объясняет. То-то я удивилась как у всех мозги на место резко встали…
Очень точно сказала. Точнее не придумаешь. Страшно дело!
