Фантастика 2025-56 - Сергей Сергеевич Мусаниф
И ударили изощренно, не подкопаешься. Никакого физического вреда моим близким и ученикам нанесено не было. Страдала только репутация — да так, что любое моё действие или бездействие изначально толковалось против меня. Спрятался — виновен! Оправдывается — дважды виновен! Хладнокровный? Поглядите, какой законченный мерзавец! Нервничает? Ату его, задергался, негодяй! А если я нападу на Солтанов и буду требовать от них признания в злоумышлении и злодеянии против меня и отзыва иска, который они точно подали или подадут… Это вообще будет выглядеть чудовищно, и тут по мою душу придет уже не дуроватый сэр Джон Бальмунг, а целая делегация от аристократии Великого Княжества в силах тяжких!
Бальмунг! Только бы Зборовский не воспринял все это близко к сердцу… Я же сам вручил ему меч! Ещё подумает, что это и есть та самая история, ради которой я и вручил ему древнее оружие, и решит, что настал момент идти и убивать меня. Потому что если я ТАК изменился, то… И в самом деле — зачем тогда жить? Я только мог надеяться, что за этот год Зборовский слишком хорошо узнал своего рыжего соседа, и не поведётся на эту ужасную провокацию Солтанов. Он — и все остальные, кого я полюбил и с кем сблизился здесь, на Тверди, в этой абсурдной и гротескной вселенной, которая стала мне роднее и дороже старушки-Земли.
Надеялся — и готов был выть от черной меланхолии, накатывавшей волна за волной. Они меня достали, ударили в самое больное. Кто-то там у них отлично разбирается в психологии… Ещё и Пепел с Гошей как назло молчали. С чего бы им не молчать, ведь они — это я и есть!
Однако, мой августейший покровитель был прав. Если кто и мог разобраться в этой ситуации — то только менталист. Или некто с авторитетом в Государстве Российском абсолютно непререкаемым. А я должен был засунуть свои эмоции ка подальше и подчиниться. Так что я прятался до ночи, а потом — вернулся на набережную, под ту самую иву.
В Вышемире имелось такое место, которое подходило под заданные царевичем условия: спрятаться на пару дней так, чтобы сам Феодор Иоаннович не догадался, и чтобы меня там не отказались принять. И находилось это убежище очень недалеко от набережной. Всего лишь — подняться вверх по косогору, ориентируясь на блеск золотых куполов, стремительным рывком преодолеть аккуратно подстриженный газон, подняться по лестнице и постучать в заднюю, алтарную дверь вышемирского собора, прячась в тени.
Я помнил слова отца Клауса, которые он сказал мне почти год назад, во время разборок с бандитами. И если и я мог кому-то доверять — то только ему… При определённых условиях.
Меня не заметили — ночь была темной, а свет фонарей на главной площади почти не проникал на церковный двор. Прихожане разошлись, пономари и певчие — тоже, но я знал — священник-кхазад допоздна остаётся в храме, делает какие-то свои церковные дела. Вот и теперь — только одно окошко светилось неярким, тёплым жёлтым светом. На улице холодало — я был одет по-летнему, в джинсы и тенниску, а использовать драконские штуки на церковной дворе мне казалось неправильным, и потому — оставалось мерзнуть.
— Вас ист дас? Кто там? — раздался бас отца Клауса, послышалось тяжкие шаги.
— Тот, кому вы обещали убежище.
— Гос-с-споди помилуй! — защелкали дверные замки. — Это ты? А говорят — сбежал в Паннонию! А ещё — готовишь страшную месть Солтанам, Острожским и Ланевским… А другие — что покончил с собой. Но в это я не верю… Не верил. Сейчас-то чего…
— Отец Клаус, мне нужна исповедь. И укрытие на два дня.
Он сразу не торопился пускать меня, но услышав про исповедь — шагнул в сторону. Настоящий священник не может отказать просящему в церковном таинстве.
— Входи, чадо Божие Георгий, — дверь была распахнута ровно настолько, чтобы хватило пройти.
Я сделал пару шагов вперед и оказался в пономарке: боковом вспомогательном помещении при алтаре. Здесь пахло воском, ладаном, хранилась утварь для богослужебного обихода, стояла скамья, на которую и опустился отец Клаус, привычным движением одернув полы рясы. Мощной, широкой своей дланью он хлопнул по месту рядом с собой, приглашая присаживаться. Его светлая рука на тёмном дереве смотрелась контрастно.
— И в чем каяться будешь, чадо Божие? — спросил он после того, как я сел.
Глаза священника смотрели на меня внимательно. Можно даже сказать — проникновенно.
— В гордыне, тщеславие и честолюбии, — сказал я и опершись локтями на колени, уронил голову на ладони. — Они меня просчитали, отец Клаус. Они поняли, где моё слабое место — и ударили в него.
Он молчал.
— Я хочу, чтобы меня считали святым, отец Клаус, — эти слова давались мне нелегко. — Чтобы мной восхищались, чтобы любили, чтобы слова мои слушали и внимали им. Вот этот восторг в глазах детей — он и есть моё слабое место. И они лишили меня его, понимаете? Что бы ни произошло дальше, как бы не окончилась эта история — теперь всегда останутся те, кто смотрел это бесово… Простите… Это проклятое ток-шоу, и…
— … и видео в сети, и статьи в газетах, — медленно проговорил кхазад. — И все остальное, что ты только можешь себе представить. Ты пробовал отработать так против того модельного агентства — они отработали на порядок мощнее. Я, если честно, ничего не читал и не смотрел, но прихожане, понимаешь…
— Это Вышемир, уездный город. Конечно, я понимаю, — наверное, и пары часов не прошло после передачи, как уже все всё знали. — Так что даже после опровержения, после тысячи материалов с фактами о интригах аристократов или иностранной разведки, или инопланетян, или Бог знает кого ещё — после всего этого останется множество народа для которых я буду…
— … учителем, который
