Голодные игры: Призрак - Stonegriffin
— Ненавидит? — эхом отозвалась Китнисс.
— Именно, — подтвердила Джоанна. — В нем нет ни капли гордости за содеянное, нет ни грамма упоения. Он просто… выполняет работу. Потому что обязан. Потому что больше некому.
Китнисс молча кивнула. Она понимала, о чем речь — она видела ту же картину.
— В этом его проклятие, — тихо добавила Джоанна. — И его дар. Он способен совершать то, что окончательно ломает других. И при этом не сломаться самому. Почти.
— Почти?
— Почти, — Джоанна подняла на нее взгляд. — Он держится изо всех сил, но трещины уже пошли. Я их вижу. Думаю, ты тоже.
Да, Китнисс их видела. Тонкие, глубокие разломы, скрытые глубоко под кожей. Рано или поздно они неизбежно начнут расти. Настанет день, когда он надломится — не под градом пуль на поле боя, а изнутри, под невыносимым весом всего, что накопилось в душе. Если только рядом не окажется того, кто поможет удержать эти осколки, не давая им рассыпаться.
— Ты его любишь, — произнесла Китнисс. Это не было вопросом — лишь констатацией факта.
Джоанна ответила не сразу. Она задумчиво повертела нож в пальцах и лишь затем убрала его в ножны.
— Не знаю, — выдохнула она наконец. — После всего, через что я прошла… я не уверена, что всё еще способна на это. Любить.
— И всё же?
— Но когда он рядом, мне становится легче дышать. Когда он смотрит на меня, я чувствую себя… настоящей. Не какой-то сломанной игрушкой или титулованной Победительницей. Просто — собой. — Она криво, безрадостно усмехнулась. — Любовь ли это? Понятия не имею. Но это нечто очень важное.
Китнисс погрузилась в молчание, обдумывая услышанное.
— Он смотрит на тебя так же, — нарушила тишину Джоанна. — На нас обеих. Совершенно одинаково. Поначалу я бесилась — думала, он играет или просто пользуется случаем. Но со временем до меня дошло.
— Что именно?
— Что его сердца хватает на двоих, — Джоанна едва заметно пожала плечами. — Не представляю, как это устроено. Не уверена, что в нашем мире такое вообще допустимо. Но он… он просто особенный. Такой же надломленный, как и мы, но иначе. Его сломали так странно, что теперь он сам способен собирать других по кусочкам.
Снова воцарилось безмолвие.
Китнисс всматривалась в черты Пита: в его спокойное лицо, в окровавленную повязку на плече, в ладони, скрещенные на груди. Руки искусного убийцы. Руки пекаря. Руки того самого человека, который прижимал её к себе в кромешной тьме, когда кошмары становились невыносимыми.
— Я не хочу, чтобы ты уходила, — внезапно произнесла она.
Джоанна замерла, словно боясь пошевелиться.
— Что?
— Ты прекрасно меня слышала.
— Китнисс…
— Я не знаю, как это описать, — Китнисс говорила неспешно, тщательно взвешивая каждое слово. — Не знаю, какое определение этому подобрать. Но когда ты рядом, мне тоже становится легче. Не только ему. Мне. — Она на мгновение замолкла. — Ты чувствуешь то, чего он не осознает. Видишь то, что скрыто от его глаз. Мы… мы дополняем друг друга. Все трое.
Джоанна смотрела на неё долгим, недоверчивым взглядом.
— Ты хоть осознаешь, что именно предлагаешь?
— Осознаю.
— Это же безумие. Так не бывает в нормальной жизни.
— Нормальная жизнь осталась там, до войны, — Китнисс позволила себе подобие улыбки. — А сейчас… сейчас возможно всё, что помогает выжить. И мне совершенно плевать, как это назовут другие.
Пит шевельнулся. Когда он открыл глаза, они были ясными и осмысленными — он не спал, он слушал.
— Вы всё ещё не спите? — негромко спросил он.
— Разговаривали, — отозвалась Китнисс.
— И о чём же?
Китнисс и Джоанна обменялись быстрыми взглядами. В этом мимолётном контакте промелькнуло всё: внезапное понимание, молчаливое согласие и принятое решение.
— О тебе, — бросила Джоанна. — Но не вздумай обольщаться.
Пит улыбнулся — слабо, измученно, но на этот раз искренне.
— Надеюсь, вы нашли во мне хоть что-то хорошее.
— Спи, — Китнисс опустилась на кровать рядом с ним, со стороны его здорового плеча. — Завтра нас снова ждёт война.
Джоанна помедлила лишь мгновение. Затем она поднялась из кресла, подошла к постели и легла с другой стороны от Пита.
Трое людей. Одна кровать. Посреди истерзанного города, в самом сердце безумия войны. Это казалось странным, почти невозможным. И всё же — единственно правильным.
Китнисс лежала неподвижно, вслушиваясь в дыхание тех, кто был рядом. Слева — Пит; его сердце билось ровно и уверенно, отмеряя спокойный ритм. Чуть дальше — Джоанна; её дыхание становилось всё более глубоким и размеренным, она уже проваливалась в сон. Китнисс чувствовала их тепло, их присутствие, и это рождало в душе нечто, напоминающее долгожданный покой.
Завтра их ждала площадь Согласия — последний рубеж перед правительственным кварталом. Впереди были новые столкновения, свежая кровь и неизбежные потери. Но всё это принадлежало завтрашнему дню.
А сейчас существовало лишь это мгновение. Трое в темноте. Трое надломленных людей, которые стали опорой друг для друга. Трое, которые, собравшись вместе, возможно, вновь обрели целостность.
Глава 44
Рассвет не наступил в привычном смысле слова. Он скорее просочился в город — серый, болезненный и неохотный, словно само светило страшилось того, что ему предстояло озарить.
Пит стоял на крыше полуразрушенного универмага. На уровне пятого этажа перекрытия обвалились, и ржавая арматура торчала из раскрошенного бетона, напоминая обглоданные ребра гигантского зверя. Ветер доносил с улиц тяжелый запах гари, перемешанный с тошнотворной сладостью тления.
Внизу, в пятистах метрах от них, раскинулась площадь Согласия.
Пит изучал её на картах, вчитывался в скупые строки отчётов, слушал сбивчивые рассказы тех, кому посчастливилось выжить при попытке её штурма. Но одно дело — обладать знанием, и совсем другое — видеть этот ад воочию.
Площадь поражала масштабами. Идеальный круг диаметром в триста метров, некогда вымощенный ослепительно белым мрамором, теперь стал пепельно-серым от осевшей копоти. В самом центре возвышался обелиск — сорокаметровый столп из черного камня, увенчанный золотым орлом Капитолия. Птица широко раскинула крылья, будто застыв в вечном порыве взмыть в небо.
Но она уже никогда не взлетит.
Вокруг обелиска стягивались три кольца
