Голодные игры: Призрак - Stonegriffin

Рейк жадно впитывал каждое слово, запечатлевая их в памяти.

— А ты сам… ты хоть раз просил о помощи? — тихо спросил он. Пит едва заметно усмехнулся, одними уголками губ.

— Делаю это каждый день. Прошу у Китнисс, у Лин, у Джоанны и Боггса. У каждого, кто идет со мной плечом к плечу.

— Со стороны это совсем не так выглядит.

— Потому что помощь многолика, — Пит направился к выходу. — Вовсе не обязательно кричать «спасите». Порой это значит просто попросить совета. Или признать, что у тебя нет готового ответа. А иногда — просто молча посидеть рядом с тем, кто понимает тебя без слов.

У самого порога он на мгновение замер и оглянулся:

— Набирайся сил. Отдыхай. Как только крепко встанешь на ноги — найди меня. Мы решим, что делать дальше.

— Пит?

— Да?

— Спасибо… за то, что вытащил меня оттуда.

Пит коротко кивнул:

— Я твой командир, Рейк. Моя работа — возвращать своих людей домой. Всегда.

Дверь за ним тихо затворилась. Рейк остался в одиночестве, вновь устремив взгляд в безупречно белый потолок. Он размышлял. Он совершил ошибку. Не провалился, не «облажался» — просто ошибся. И эта грань была для него сейчас важнее всего на свете.

Он остался в живых. Он сразил врага. Он защитил тех, кто ему дорог, и довел дело до конца. Он всё еще часть команды — вопреки ранам и просчетам. Он всё еще в строю.

Возможно, именно в этом и заключалась подлинная победа. Не в идеальном блеске безупречного плана, а в способности продолжать путь. Несмотря ни на что. Рейк закрыл глаза и провалился в сон. Впервые за эти бесконечные сутки его не мучили кошмары.

***

Изолятор медицинского блока. Обособленная палата для особых случаев — тех, где тишина и отсутствие внешних раздражителей становятся единственным лекарством. Белизна стен, приглушенный свет, спартанская обстановка: койка, стул да стол. Ничего, что могло бы потревожить измученный разум.

Маркус лежал неподвижно, устремив взор в потолок. Его глаза были открыты, но взгляд оставался пустым — он присутствовал здесь лишь телесно, душой пребывая в иных, темных пределах. Руки покоились на груди, пальцы были плотно переплетены, а дыхание казалось пугающе ровным и механическим.

Нова сидела на краешке стула, сжимая его холодную, лишенную жизни ладонь. Она говорила тихо, монотонно, не прерываясь ни на миг, словно плела спасательную нить из слов:

— …а помнишь, как ты учил меня лазить по деревьям? Я до дрожи боялась высоты, а ты шептал: «Не смотри в бездну, Нова, смотри только на ветку перед собой». Одну за другой, шаг за шагом. Я запомнила это на всю жизнь. И когда мы смотрели Игры, когда мне было страшно, я вспоминала твои слова… — Голос ее надломился. — Когда тебя уже не было рядом, чтобы вести меня за руку.

Маркус не отзывался. Изредка он моргал или едва заметно поворачивал голову на звук ее голоса, но в его зрачках не было и тени узнавания.

Час назад здесь была Аврелия. Она чеканила сухие медицинские термины: травматическая диссоциация, защитный панцирь психики, бегство разума от невыносимой реальности. «Он вернется, — пообещала она. — Со временем. Терапия сотворит чудо». Возможно. Со временем. Эти слова не давали никаких гарантий, лишь зыбкую, призрачную надежду.

Пит замер в дверном проеме, стараясь не нарушить хрупкое уединение, но Нова почуяла его присутствие солдатским инстинктом.

— Он молчит, — произнесла она, не оборачиваясь. Голос ее был подчеркнуто ровным, скованным жестким самоконтролем. — Прошло уже шесть часов. Я пересказала ему всё наше детство, напомнила о доме и о каждой мелочи, которую он когда-то любил. Но в ответ — тишина.

— Аврелия утверждает, что это естественная реакция.

— Естественная? — Нова резко обернулась к нему. Ее глаза покраснели от усталости, но оставались сухими — слез больше не осталось. — Он не узнает родную сестру. Два года я дышала ради этой минуты. Два года тренировок, планов, подготовки… И вот он смотрит сквозь меня, словно я… словно меня не существует вовсе.

Пит вошел в палату и молча опустился на стул напротив койки.

— Я тоже прошел через подобное, — просто сказал он.

Нова застыла, оглушенная его признанием.

— Восемьдесят девять сеансов, — негромко продолжил Пит, глядя не на нее, а на неподвижного Маркуса. — Хайджекинг. Яд ос-убийц, планомерное внушение, пласты переписанных воспоминаний. Потом Аврелия собрала меня по кусочкам, — он перевел взгляд на Нову. — Это не случилось по мановению руки. Не за день и даже не за неделю. Потребовались месяцы изнурительного труда. Мы слой за слоем отделяли истину от лжи, учась отличать подлинную память от навязанного бреда. — Он сделал паузу, и в его глазах отразилась былая тень. — Шрамы остались навсегда. Порой я и сейчас замираю в сомнении: моя ли это мысль или их эхо? Но этого оказалось достаточно. Достаточно, чтобы я снова стал собой.

Нова посмотрела на брата: на его отрешенный взгляд, на костлявые запястья, сохранившие багровые следы от оков.

— Ты веришь, что она сумеет исцелить его?

— Я верю, что если она вытащила меня из того ада, во что меня превратили, то вытащит и его. — Пит помолчал, подбирая слова. — Главное уже свершилось: он здесь. Он дышит, он на свободе. Всё остальное — лишь вопрос времени и упорства.

— А если нет? — голос Новы дрогнул, обнажая глубоко запрятанную боль. — Если он навсегда останется… таким? Пустой оболочкой прежнего человека?

— Тогда ты просто будешь рядом, — ответил он просто и твердо. — И поверь, порой этого более чем достаточно.

В этот момент Маркус шевельнулся. Он повернул голову — медленно, словно преодолевая сопротивление толщи воды, — и сфокусировал взгляд на Нове.

— Сова… — едва слышно прошелестел он.

Мир вокруг словно замер. Нова перестала дышать, Пит превратился в изваяние.

— Что? — выдохнула она, боясь спугнуть это хрупкое мгновение. — Что ты сказал, Маркус?

— Деревянная… сова… — голос был хриплым, забывшим звуки речи. — Я вырезал её… для тебя…

Слезы хлынули из глаз Новы. Она больше не пыталась их сдерживать, да и не хотела.

— Да! — она вцепилась в его ладонь, словно в спасательный круг. —