Фантастика 2025-152 - Екатерина Александровна Боброва
Анна снова посмотрела на мальчика. Тот сосредоточенно держал язык между губами, выводя крышу.
— Он добрый. И слишком серьёзный. У него ваша осанка, — сказала она.
Михаил тихо усмехнулся.
— Слишком серьёзный — потому что был на похоронах. Слишком добрый — потому что остался один.
Анна сглотнула.
— Я бесплодна, — произнесла она, глядя в окно. — Простите, не знаю, зачем это сказала.
— Может, потому что я вас не осуждаю, — мягко ответил он.
Они сидели молча. Скрипнула дверь — кто-то вошёл и сразу ушёл. Где-то за стенкой глухо гремели книги. Библиотекарь подняла глаза, но не вмешалась.
— Он вам доверяет, — сказал Михаил. — Это редко. Особенно для него.
Анна посмотрела на мальчика. Артём протянул ей мишку.
— Подержите. Он боится чужих, но вас не боится.
— Спасибо, Артём, — сказала она, беря мягкую игрушку.
— Нарисуйте крышу. Красную.
— Обязательно.
Михаил встал.
— Мне пора. Я хотел сказать… Вы не одна.
Она подняла глаза.
— Спасибо, Михаил.
Он слегка кивнул. Потом наклонился, поправил шарф у неё на плече и сказал шёпотом:
— Дом нарисовали. Теперь найдите, где в нём вы.
Он ушёл. Тихо. Как и пришёл.
Артём посмотрел на рисунок.
— Знаете, кто вы? Вы — тётя, которая пришла из другой страны. Но не злая. Просто уставшая.
Анна сжала мишку.
— Усталая, но настоящая.
В окно бился свет фонаря. Библиотека казалась тёплой, как живот под одеялом. Бумага шуршала, карандаши катились по столу. И среди этих старых книжных запахов она, впервые за всё время, ощутила не страх, а дыхание чего-то похожего на дом. Пусть нарисованный. Но её рукой.
Коридор коллегии был узкий, обшарпанный, с облупленными стенами, пахнущий чем-то одновременно кислым и прелым. Электрическая лампочка на потолке мерцала, как старая звезда, уставшая держаться в темноте. Половицы под валенками Анны скрипели с обидой, будто жаловались на новую эпоху, что в ней поселилась.
У дверей, ведущих в комнату заседаний, стояли двое: Жданов из транспортных дел и Фаина Петровна, старшая по этике. Они говорили вполголоса, но как-то нарочито, будто специально, чтобы услышала она.
— Методы у неё, конечно… не по букве, а по настроению.
— Ну, победа по делу Дремлюги, да ещё эта история с баней… Ты понимаешь, прокуратура уже на ушах.
— Вот-вот. Не хватало нам ещё проверки из обкома.
Анна прошла мимо, не ускоряя шаг. Лицо — спокойное, почти скучающее, но внутри — дрожь. Как тогда, в первом своём процессе в Москве, когда против неё выставили бывшего преподавателя, чтобы «поставить на место».
«Здесь мои победы — не повод для уважения, а предлог для доноса», — мелькнуло в голове.
Она вошла в свою комнату, захлопнула дверь и сразу закрутила ключ. Печка потрескивала сдержанно, как будто знала, что шум — роскошь. От стены тянуло холодом. Под пальцами — шершавая поверхность деревянного пола, знакомая, как лицо.
Анна скинула валенки, накинула серый халат поверх свитера и опустилась на колени. Под ковриком — доска, которая слегка люфтила. Её ногти поддели край, и доска подалась. Под ней — коробка от подшивок «Советской юстиции», а в ней — заметки, склеенные из газет, обрывки черновиков, даты, адреса, распечатанная вручную таблица по статьям УПК.
Рядом — часы. Не ходики, не советский будильник, а те самые — современные, электронные, которые почему-то не сломались при прыжке во времени. Сейчас они вспыхнули — слабо, едва уловимо — когда её пальцы коснулись обложки с делом Дремлюги.
«Они реагируют на правду или на страх? Или на что-то между?».
Она аккуратно убрала всё обратно, накрыла половицей и поставила сверху табурет. Потом села за стол, но не зажигала лампу — лишь свет от печки и уличный отблеск фонаря через занавеску.
Послышались шаги — мягкие, мелкие. Кто-то прошёл по коридору. Скрипнули доски.
Антонина, секретарь с соседнего кабинета, остановилась у двери. Тень замерла.
— Анна Николаевна… вы… ещё работаете?
— Да. У меня апелляция утром.
— Понятно. Вы знаете, что завтра из обкома будет представитель?
— Слышала, — ответила она спокойно. — Есть основания?
— Степанов что-то передавал через Жданова. Вы же понимаете — я просто предупреждаю. По-доброму.
— Спасибо, Антонина.
— Я не против вас. Но вы слишком заметны.
— В этом и беда.
Шаги удалились. Тень исчезла. В коридоре снова воцарилась тишина, только где-то в стене капала вода, будто кто-то плакал.
Анна встала, подошла к окну. Занавеска чуть дрогнула — ветер. Фонарь мигнул, и она увидела своё отражение в стекле: усталое лицо, волосы в небрежной косе, глаза, в которых давно не было сна. И все же внутри что-то сияло — крошечный свет, упрямый и живой.
«Я виновата. Я купила Кравцова. Я закрутила гайки в деле бани, чтобы получить справку. Но Дремлюга свободен. А мальчик с мишкой снова рисует дом. Это значит — я на верном пути».
Печка щёлкнула. Где-то хлопнула дверь. За стеной кто-то чихнул, кто-то откашлялся. Всё было по-настоящему. Грязно, опасно, холодно. Но — живо.
Анна села за стол, достала лист и начала писать от руки:
«Ночь. Май. Ярославль. Коллегия. Проверка. Адвокатская совесть — штука бесполезная без выбора. Я выбрала. Пусть платой станет покой. Но не их победа».
Она аккуратно вложила лист в старую папку и поставила рядом с печкой, чтобы подсушился.
Утро будет трудным. Но она уже решила.
И назад пути не было.
Глава 24: Холод коммуналки
Раннее утро мая пробирало до костей. В коммунальной кухне было темно, и только тусклая лампа над дверью бросала на потолок мутный круг света. Печка потрескивала в углу, от неё тянуло влажным жаром, пополам с запахом угля и старой сажи. Анна стояла у топки, закатав рукава свитера, и старалась не уронить щипцы.
На носу сползал платок, на руках — чёрные разводы от угольной пыли. Сумка с заметками, завернутыми в обложку «Истории ВЛКСМ», стояла у стены, подальше от чужих глаз. Рядом на столе — миска с подсохшей кашей, на стене — зачумелое расписание уборки, в котором напротив её фамилии уже стоял жирный крестик от Клавдии.
«В 2005-м у меня был тёплый пол. А тут — кочегар, адвокат, разведчица и шпион в одном флаконе», — подумала Анна,
