Кондитер Ивана Грозного 3 - Павел Смолин
— Привез, Гелий Далматович! — радостно проорал мне издалека человек, чье обветренное и загорелое лицо я уже и позабыл. — Все, что наказал, привез! Только… — он осекся, вспомнил о приличиях, шагнул поближе к перегородившим ему дорогу стрельцам из охраны «центра» и отвесил мне земной поклон. — Здравствуй, Гелий Далматович!
— И ты здравствуй, Филимон, — поприветствовал я его в ответ, и стрельцы расступились, позволив купцу пройти. — Только? — напомнил я.
— Только струги наши далее не пущают! — возмущенно поделился обидой Филимон, тряся бородой. — Ежели бы не грамотка твоя, и вовсе бы посекли да сожгли, а так токмо зубы на пряности индийские точат! Помоги, Гелий Далматович!
Хорошо, что Государь меня с собой взял — бес его знает, не раздербанили ли бы мое добро под шумок.
— Сейчас решим.
Глава 5
Два струга с закупленными Филимоном «на свои» специями Государь выкупил у него по хорошей цене, при этом оказав купцу великую милость в виде разговора, во время которого Царь в основном расспрашивал о Бухаре и трудностях пути, который пришлось проделать Филимоновым людям.
— Каспий — не реки твои, Государь. Он — злой и непокорный. Неведомо откуда берутся да волком налетают на паруса могучие ветры. Волны, словно бараны на водопое, друг о дружку с таким грохотом бьются, что в ушах звенит. Но путь по Каспию до Гюлистана, слободы торговой у устья Яика, словно горка зимняя, с коей детвора катается в сравнении с тем, что ждало нас дальше. Каракумы — земля, лишенная воды Господом. Всюду, куда хватает глаз, пески безжизненные. Лошадям там не место — это царство «кораблей пустыни», верблюдов.
Отвлекаться на описание верблюдов купец не стал — зверюшки сии даже в лагере нашем есть, потому что в этих местах вполне известны и используются.
— Путь по Каракумам — путь от колодца к колодцу, от оазиса к оазису. Без проводника, коему вся эта дорога крепко известна, переход через Каракумы верная смерть. Да и та влага, что есть, только там, в сухой и раскаленной пустоте, влагою счесть и можно: вода в колодцах мутна, грязна, тепла и солена. Столько овец и верблюдов кочевников их них пили, что от запаха шерсти овечьей воду уж и не очистить. Но больше всего в первое мое путешествие через Каракумы меня удивила ночь. Сколь жарким не был бы день, каждая ночь превращает Каракумы в зиму. Холод пробирает до костей, и приходится укутываться в тряпье со шкурами и жаться к верблюдам, греясь их шерстью и дыханием. А тишина… — Филимон прикрыл глаза. — Тишина стоит такая, что слышно как трещит остывающий песок.
Рассказал и Бухаре, вызвав даже у повидавшего немало стран в прошлой жизни меня мечтательную дымку в глазах:
— Всем, кто пересекает Каракумы, мнится, что жгучие дни, ледяные ночи и безжизненные пески никогда не закончатся. Пустыня коварна, и любит показывать путешественникам картины райских садов, морей и рек. Кажется, что до них рукою подать, но на самом деле это лишь отражения мест во многих днях пути. Населяющие те земли кочевники-магометане говорят, что это — проделки джиннов, по-нашему — бесов.
— Неправы, — влез я. — Сие явление называется «мираж». Воздух вокруг нас, — я обвел руками шатер. — Не всюду одинаковый. Он — словно слоеный пирог, каждый слой которого обладает своею плотностью. Свет же, — указал на висящее над горизонтом солнышко. — Подобно воде стремится сначала туда, где не встречает преград. Воздух у земли в жаркий день раскален и не плотен, а сверху над ним — слои холоднее и плотнее, — взяв лежащее на столе перо, я окунул его в чернила и изобразил на листе бумаги простенькую схему. — Свет где-то там, может быть даже в десятке верст, с верху, с небес, падает, например, на лужу… — нарисовал. — Из-за того, что воздух внизу горяч и рыхл, далее свет изгибается и летит над землею, неся с собою запечатленные в себе образы — их и видит путешественник. Сие заметили еще древние Ромейские философы, которые и нашли объяснение феномену. Называется — «оптическая иллюзия».
Рожи окружающих показывали честные попытки понять — кроме купца, который слушал вежливо и с должным вниманием, но о моем научном авторитете был не в курсе. Ну или просто мракобес, которому ближе и проще приписывать оптические феномены рукам бесов — мне-то что? Мне главное репутацию в глазах Государя нарабатывать, и он мне поверил — «ромейские философы» же.
— Продолжай, Филимон, — закончив, вернул я купцу право голоса.
— Благодарю, боярин. После долгих мучений «оптическими иллюзиями», — показал, что запомнил термин, как бы выразив свое ко мне уважение. — Открывающиеся взгляду зеленые сады кажутся ложью. Не сразу веришь глазам своим и тогда, когда видишь среди стройных тополей и фруктовых деревьев арыки с журчащей водой. Многочисленные дороги в этом месте всегда полны людей со всего мира. Они стекаются к городу-крепости со стенами из сырцового кирпича. Купола города сияют бирюзой, словно вырезаны из кусков неба. Но все это великолепие существует ради одного — бухарского базара. Это — не простое торжище, это особый, отдельный мир запахов и красок…
Хорошим рассказчиком оказался Филимон, и отпускали из шатра мы его не без сожалений. Большая часть специй уехала в Москву, но некоторое количество приправок оставили на покушать в Центре. Три струга со специями, купленными на мои, убыли в Москву, чтобы продаться подороже на ближайшей ярмарке — в основном уйдут перекупам, которые развезут приправы по городам и весям, в том числе — через Балтику в зарубежные страны, где богатые люди тоже истосковались от скудной вкусовой карты.
Струг с фейерверками было велено разгружать — они нам понадобятся в военных целях и отпраздновать неизбежную победу.
