Рыжая Соня и Тень Сёгуна - Владлен Борисович Багрянцев

Соня застыла. Ее разум лихорадочно пытался осознать происходящее, но прежде чем она успела задать хоть один вопрос, ее взгляд скользнул за спину молодого принца.

Там, неподвижно, как статуя, стоял капитан гвардии в маске демона. В руках он держал длинную нагинату.

На острие клинка была насажена голова.

Длинные черные волосы свисали спутанными прядями. Лицо было мертвенно-бледным, но даже смерть не смогла стереть с него выражение нечеловеческого могущества. Глаза — те самые бездонные фиолетовые воронки, которые Соня видела в Нефритовом Дворце — теперь были широко раскрыты и смотрели в никуда остекленевшим взором.

Это была голова императрицы Химико.

Глава 8. Шепот в позолоченной клетке

Молодой узурпатор скользнул по Соне равнодушным взглядом коллекционера, оценивающего новый, слегка поврежденный экземпляр фарфора.

— Любопытная зверушка, — лениво протянул он, щелкнув веером. — Огня в ней многовато для чайной церемонии, но для ночных забав сгодится. Отправьте ее в Алый Павильон. А ты, Кендзи… — он небрежно бросил толстяку небольшой кошель с монетами. — Твоя преданность замечена. Свободен.

Даймё Кендзи, захлебываясь от восторга, принялся целовать нефритовые плиты, а Соню, все еще в клетке, покатили прочь от залитого солнцем двора, вглубь дворцового лабиринта, туда, где воздух был густым от запаха жасмина и несбывшихся надежд.

Алый Павильон — императорский гарем — оказался не раем наслаждений, а тюрьмой, обитой шелком. Здесь содержались сотни женщин: дочери покоренных даймё, заморские пленницы, красавицы, купленные за вес золота. Все они были лишь живыми игрушками, ожидающими мимолетного внимания своего господина.

Соню поселили в небольшой комнате с видом на внутренний сад, где карпы лениво плавали в пруду под бдительным присмотром евнухов. Ее снова отмыли, на этот раз еще тщательнее, и облачили в тончайшие одежды, которые больше открывали, чем скрывали. Ей приносили изысканные яства на лакированных подносах и пытались учить игре на лютне и искусству стихосложения.

Соня терпела. Она ела за троих, восстанавливая каждый унций потерянной силы. Пока другие наложницы щебетали, как перепуганные птички, обсуждая кровавый переворот, она молчала и слушала.

Она узнала, что Акихито, племянник Химико, воспользовался отсутствием ее магической поддержки и при поддержке гвардии вырезал всех лоялистов. Теперь в столице царил террор. Порт был закрыт, иностранные корабли арестованы.

План побега созревал в ее голове, холодный и острый, как стигийский кинжал. Ей нужно выбраться из дворца. Стены высоки, но не неприступны. Затем — порт. В хаосе смены власти там наверняка можно затеряться, найти контрабандистов, готовых за пару золотых шпилек вывезти ее в открытое море. А там — любой корабль, идущий на Запад, к материку. Материк огромен. Там она не пропадет. Там она снова возьмет в руки сталь.

Она ждала. Дни складывались в недели. Император был занят казнями и пирами, и до новой наложницы у него не доходили руки. Соня использовала это время, тренируя тело в тесноте комнаты, изучая маршруты патрулей за окном и превращая свое терпение в оружие.

Этот вечер начинался как обычно. За окнами стрекотали цикады, в коридоре слышалось мягкое шуршание шелка. Соня сидела на циновке, медитируя, когда раздвижная дверь ее комнаты с грохотом отъехала в сторону.

На пороге стояли четверо. Двое евнухов с лицами, лишенными выражения, и двое гвардейцев в полных доспехах, с руками на рукоятях мечей.

— Собирайся, женщина, — проскрипел старший евнух. — Господин желает тебя видеть.

Внутри Сони все сжалось в тугую пружину. Вот оно. Спальня императора. Там она будет одна против изнеженного мальчишки. У нее не было оружия, но у нее были руки, способные сломать шею быку, и длинные, острые шпильки в волосах. Если ей суждено умереть сегодня, то узурпатор отправится в ад первым.

Она молча встала и последовала за конвоем. Они вели ее не через парадные залы, а по узким служебным коридорам, освещенным тусклыми фонарями. Воздух здесь был холоднее, и пахло не благовониями, а старым камнем и сыростью.

Они спустились по винтовой лестнице в подземелье дворца. Стражники открыли тяжелую, окованную железом дверь и втолкнули Соню внутрь. Дверь за ней захлопнулась.

Это была не спальня. Это была комната, больше похожая на ставку полководца перед битвой. Каменные стены, стойки с оружием — настоящим, боевым оружием, а не парадными побрякушками. В центре стоял массивный стол, заваленный картами и свитками.

За столом, спиной к ней, стоял мужчина.

Он был не молод — за сорок, с широкими плечами и седеющими волосами, стянутыми в тугой узел. На нем не было императорского шелка, лишь простое темное кимоно, перехваченное поясом, за который были заткнуты два меча в строгих ножнах.

Он медленно обернулся. Его лицо было суровым, изборожденным глубокими морщинами и шрамами — лицо человека, который провел жизнь не на подушках, а в седле. В его глазах не было похоти, только холодный, оценивающий разум и тяжелая, давящая харизма прирожденного лидера.

— Значит, это ты убила жреца Дагона и потопила «Черный Наутилус», — произнес он. Его голос был низким и ровным, как гул земли перед землетрясением. — Садись, варварка. Нам нужно поговорить. И не о любви.

Глава 9. Стальной кулак Империи

Мужчина не спешил называть себя. Он обошел тяжелый стол, его шаги по каменному полу были твердыми и размеренными, как удары боевого молота. Он остановился напротив Сони, и в тусклом свете масляных ламп его лицо казалось высеченным из гранита.

— Ты смотришь на меня и гадаешь, кто я, — произнес он. — Очередной князек, желающий поиграть в войну? Или, может быть, начальник тайной стражи, пришедший перерезать тебе глотку в темноте?

Он положил широкую, мозолистую ладонь на эфес катаны.

— Тот мальчишка, Акихито, что сидит на Нефритовом Троне в золотых одеждах, — он всего лишь кукла. Красивая, дорогая марионетка, дергающаяся на ниточках. Его власть — это дым от благовоний. Моя власть — это сталь, что куется в горниле войны.

Он сделал паузу, позволяя словам повиснуть в тяжелом воздухе подземелья.

— Я — Тору. Я — Сёгун этой земли.

Соня знала это слово. В портовых тавернах Востока его произносили шепотом. Сёгун — «Полководец, покоряющий варваров». Военный диктатор. Истинный правитель Яматая, чья ставка — бакуфу — была реальным центром