Без права подписи - Айлин Лин

— Вот. На лето здесь приходятся ванны, горчичники, каломель, кровопускание не отмечено, буйства не отмечено, удержания группой санитаров не отмечено. Отмечено «тиха», «молчалива», «сон нарушен», «плаксивость». Где же тут ваши четыре яростных припадка, Иван?

Тот сглотнул.

— Поди не всё записывали.

— Кто не записывал?

— Сиделка… или Карл Иванович… я того не знаю.

— А если не знаете, отчего ж говорите так уверенно? — Громов наклонил голову: — Может статься, вам велели сказать так?

Санитар побагровел.

— Я сам видел, как она… не в себе была.

— Не в себе — не одно и то же, что буйная, — отрезал Илья Петрович.

Иван промолчал.

— У меня всё, ваше высокородие.

Настал черёд сиделки.

— Агафья, — начал Громов, — вы показали, что просительница в последние дни перед пожаром стала особенно смирна и разговорчива, отчего и смогла склонить на свою сторону сиделку Фролову. Верно?

— Верно.

— До того она, по-вашему, была в этаком состоянии, что за ней требовались ванны и особая строгость?

— Так и есть.

— Однако же именно к этой, по вашим словам, опасной больной вы допустили молодую и неопытную сиделку?

Агафья пожала плечом.

— Не я допускала. Доктор велел.

— Вот как. Значит, сам доктор не считал её настолько опасной, чтобы держать особливо.

— У доктора свой ум.

— У доктора, несомненно, свой, — согласился Илья Петрович. — Скажите ещё вот что. Просительница вас в целом узнавала?

— Узнавала.

— Понимала, где находится?

— Понимала.

— Говорила связно и книги читала?

— Да.

— И при всём том вы настаиваете, что она была безумна?

Агафья сжала губы.

— Мне виднее, что у нас в доме делалось.

— Вам в вашем доме, несомненно, многое виднее, — почти по-доброму покивал Громов. — Особенно если вам за это жалованье идёт от господина Штейна.

По залу прокатился негромкий смешок. Агафья возмущённо дёрнулась.

— Я служу за жалованье, положенное за работу, а не за враньё!

— Вот это и любопытно, — негромко заметил мой защитник. — Потому что всё, что вы с Иваном сегодня показали, либо не записано, либо вдруг оказалось основано на памяти, которая у вас обоих становится весьма выборочной там, где начинается проверка.

Он отступил от кафедры на полшага.

— У меня всё.

Агафья ушла, и шаг её был торопливее обычно размеренной поступи.

— Сторона просительницы желает представить ещё свидетелей? — спросил Веригин.

— Желает, ваше высокородие. Прошу вызвать Евдокию Фролову.

Дуняша вышла бледная, сжав пальцами правой руки носовой платочек. На минуту мне показалось, что она споткнётся о собственные же дрожащие ноги, но нет — дошла до кафедры. Священник снова вышел вперёд, пристав поднёс Крест и Евангелие. Дуняша дала присягу так тихо, что конец фразы утонул в кашле публики.

— Ваше имя? — спросил судья мягче своего обычного тона.

— Евдокия Фролова… прозванием Дуняша.

— Прежде где служили?

— В лечебнице доктора Штейна. Младшей сиделкой.

— Евдокия, скажите суду: была ли просительница без памяти, путала ли речь?

Дуняша отрицательно покачала головой:

— Нет, ваше высокородие. Всё она понимала и разговаривала как следует.

— Видели ли вы у неё те припадки ярости, о которых рассказали Иван и Агафья?

Евдокия перевела дыхание.

— Нет. После ванн ей бывало худо. Трясло до громкого зубовного стука, потом плакала. А чтоб на людей кидалась — не видела. Ни разу.

Голубев тут же поднялся:

— Свидетельница молода, неопытна, к тому же, как известно из дела, сама была нездорова…

— Я была нездорова, это правда, — кивнула Дуняша. — Только глаза у меня и тогда были, и память была в полном порядке. Я видела, как себя вели больные. И понимала, кого у нас держат по болезни, а кого… просто держат.

Зал одобрительно загудел. Судья постучал по столу ладонью, и народ мигом притих.

— Евдокия, — взял слово Илья Петрович, — скажите ещё: было ли вам велено следить за просительницей и доносить о её словах?

— Да.

— И кто же вам это велел?

Дуняша побледнела ещё сильнее, но ответила:

— Доктор Штейн.

— Благодарю, — Громов кивнул, отступил на полшага от кафедры и на мгновение прикрыл глаза. Всего на пару секунд, но я успела уловить перемену.

— Свидетельница пристрастна, — Голубев снова подорвался с места.

Илья Петрович открыл глаза и уже повернулся было к Веригину, но движение вышло неровным, неловким.

— Почему вы так решили? — спросил судья.

Пока Голубев говорил, я не сводила взгляда с Ильи Петровича. Его левая рука, лежавшая на краю стола, медленно сжалась в кулак аж костяшки пальцев побелели. Он провёл ладонью по груди, с силой нажал в центр, и ещё раз…

— Илья Петрович… — тихо позвала я.

Он не ответил.

Голубев закончил, зал загудел, судья что-то сказал, но я не услышала ни слова.

Потому что в этот момент Громов сделал короткий, резкий вдох, попытался шагнуть вперёд, но запнулся, плечи его дёрнулись, лицо вдруг побледнело до меловой белизны.

— Воды… — выдохнул он хрипло, одними губами, я тут же вскочила и рванула к старику.

— Воды! — крикнула на ходу. — Врача!

В зале поднялся шум.

Громов попытался удержаться за стол, но пальцы скользнули по полированной поверхности, не найдя опоры.

— Илья Петрович! — я успела подлететь к нему, когда он начал заваливаться на бок, перехватила его, не дав рухнуть всем весом. Пристав тоже уже был подле нас, и мы вдвоём уложили мужчину на пол.

— Здесь есть врач? — перекрывая шум, громко спросил судья.

— Есть! — отозвался голос из задних рядов. — Профессор Бехтерев!

— Зовите его немедленно!

— Илья Петрович… — голос мой сорвался, но ответа я не получила, глаза адвоката были полуоткрыты, я склонилась к его губам и уловила едва слышное дыхание.

— Не трогайте его! — прозвучало резко у меня за спиной.

Я подняла голову и увидела рядом с собой Владимира Михайловича. Я кивнула ему и посторонилась. Бехтерев опустился возле Громова, поставив рядом свой чемоданчик, после чего сразу же расстегнул сюртук больного, ослабил ворот рубашки, приложил пальцы к шее.

Вместе со мной затаили дыхание все в помещении.

— Пульс слабый, — сказал доктор и взял Громова за руки, отвёл их вверх, за голову, раскрывая грудную клетку, затем согнул и прижал к груди, надавливая на неё