Я - Товарищ Сталин 12 - Андрей Цуцаев
— Понял. Храни тебя Аллах.
Якуб поднялся, накинул плащ, снова приложил руку к груди и вышел. Абдур Рахим проводил его взглядом. Потом он подошёл к стене, где за ковром скрывалась небольшая железная дверца. Открыл её ключом, который носил на цепочке под рубашкой. Внутри стоял маленький сейф. Абдур Рахим повернул диск, открыл дверцу и достал бутылку английского джина «Gordon’s» — почти полную, с потёртой этикеткой. Поставил её на стол, взял свою утреннюю чашку, в которой ещё оставался чай, налил туда джина примерно на треть и размешал ложкой. Поднёс к губам и сделал несколько медленных глотков. Жидкость обожгла горло, но он даже не поморщился.
Потом он аккуратно убрал бутылку обратно, закрыл сейф, повесил ковёр на место и надел тёплое пальто.
На улице было уже по-зимнему ясно. Солнце светило ярко, но не грело. Абдур Рахим прошёл по узкой улочке, повернул налево, миновал ряд лавок с медными изделиями и вышел на главную линию базара. Здесь было многолюднее: торговцы выкрикивали цены на шерсть, на орехи, на сушёный урюк. Запах жареных лепёшек смешивался с ароматом специй и дыма от кальянов.
Он прошёл ещё квартал и остановился у знакомой пекарни. Изнутри доносился ритмичный стук — мальчишки хлопали тесто о раскалённые стенки тандыра. Хозяин, Мохаммад Исмаил, мужчина лет пятидесяти с седеющей бородой, в белом колпаке и длинной рубахе, заметил посетителя и сразу вышел из-за прилавка.
— Салам, Абдур Рахим-джан. Давно не заходили.
— Салам, Исмаил-бхай. Дела, сам понимаешь.
Они отошли чуть в сторону, ближе к стене, где их не так хорошо слышали прохожие. Абдур Рахим достал из внутреннего кармана несколько сложенных купюр — пятьдесят рупий — и незаметно положил их в ладонь хозяину. — Передай племяннику, чтобы «рис» доставили вовремя. Сам знаешь, в какой день.
Мохаммад Исмаил кивнул, даже не глядя на деньги. Просто сжал их в кулаке и спрятал под рубаху.
— Будет сделано. Всё в срок. Мальчишка уже предупреждён.
— Хорошо. Тогда до встречи.
— Храни тебя Аллах.
Абдур Рахим развернулся и пошёл дальше по базару. Он не спешил. Купил корзину свежих мандаринов, зашёл в чайную, выпил стакан горячего чая с имбирём, послушал разговоры. Говорили в основном о ценах на уголь и дрова — зима обещала быть суровой, а запасы у многих были небольшие. Кто-то жаловался на патрули в Хайбере — теперь досматривают даже женщин в бурках. Но о чём-то большем никто не упоминал.
Вернувшись домой к полудню, он застал Рам Лала за чисткой серебра. Слуга поднял голову.
— Сахиб, обед готовить?
— Да. Что-нибудь горячее. И принеси мне наверх бумагу и чернила.
Он поднялся в свою комнату, сел за стол, открыл блокнот в кожаной обложке. Записал сегодняшние встречи короткими фразами, понятными только ему: «Я. — янв. готово. 8600. +100». «Исмаил — рис вовремя».
Остаток дня прошёл спокойно. Пришли два купца из Лахора — договариваться о поставке хлопка на следующую весну. Абдур Рахим торговался недолго, согласился на цену чуть выше той, что давали другие. Потом пришёл старый мулла из соседней мечети — просил помощи на ремонт минарета. Абдур Рахим дал двести рупий и обещал дать денег ещё через месяц.
К вечеру он вышел во двор. Небо уже потемнело, над горами горела первая звезда. Рам Лал принёс жаровню и поставил рядом. Абдур Рахим сел на низкую тахту, закурил трубку, глядя на маленькие золотые рыбки, которые всё так же медленно плавали в фонтанчике. Где-то вдалеке залаяла собака. Потом другая. Потом завыл ветер в переулках.
Он выпустил дым, улыбнулся уголком рта. Январь был ещё далеко. Но он знал, что всё будет готово вовремя, а это главное.
Глава 22
5 декабря 1937 года.
Марко уже три недели жил в одном режиме: подъём в пять сорок, кофе без сахара, быстрый просмотр сводок о происшествиях за ночь, затем дорога к кварталу, где стоял дом Раса Уольдэ-Гийоргиса.
Это был один из самых богатых кварталов Аддис-Абебы. Здесь жили только очень состоятельные люди: крупные торговцы, высокопоставленные чиновники, иностранные консулы, несколько богатых армян и греков. Все друг друга знали в лицо, по имени, по автомобилям, по прислуге. Чужак, даже в хорошей одежде, сразу бросался в глаза. Обычным жителем квартала Марко быть не мог — его бы заметили в первый же день.
Поэтому он действовал иначе. Он использовал машину как единственную возможную точку наблюдения, но менял её по несколько раз за день. Иногда это был тёмно-зелёный «Фиат 509» с потрёпанным верхом, который он брал у одного из механиков. Иногда — серый «Балилла» с затемнёнными стёклами. Один раз он даже взял старый грузовичок с надписью «Поставки вина и оливкового масла» — машина стояла у края квартала под видом ожидающего разгрузки поставщика. Каждый день была новая машина, новое место наблюдения, новая легенда.
Он никогда не парковался ближе двухсот метров к воротам Раса. Всегда выбирал места, откуда виден был только подъезд к дому: угол улицы с хорошим обзором, поворот к соседнему особняку, тень высокой пальмы или акации. Стёкла машины были слегка закопчены изнутри сажей, чтобы скрыть лицо. На сиденье рядом всегда лежал свёрток с едой, газета, иногда пустая корзина — чтобы в случае чего можно было сказать, что он ждёт кого-то из прислуги с рынка или привёз продукты по заказу.
Он старался приезжать раньше всех, когда квартал ещё только просыпался, и уезжать, как только начиналось обычное утреннее движение: слуги открывали ворота, выезжали автомобили хозяев, начинали ходить разносчики. Марко знал: если он задержится слишком долго на одном месте, кто-нибудь из местных обязательно обратит внимание. Поэтому он приезжал уже на другом автомобиле.
Войзеро Летемика стала появляться здесь регулярно — раз в четыре-пять дней. Никогда не приезжала по одному и тому же графику. Но её всегда привозил тот же чёрный «Мерседес».
Марко фиксировал каждое появление в маленьком блокноте:
19.11 — 10:41–13:19; 23.11 — 14:12–16:53; 27.11 — 09:18–11:59; 1.12 — 11:33–14:08.
Сегодня, 5 декабря, она приехала в 10:17.
Марко сидел в тёмно-зелёном «Фиате», припаркованном под углом за два дома от особняка Раса. Войзеро поднялась по ступеням крыльца в светло-сером платье. Дверь открылась прежде, чем она успела постучать. Она вошла. Дверь закрылась.
Он записал: 5.12.1937 — 10:17. Очередной визит.
Потом закрыл блокнот и опустил голову на сложенные руки, лежавшие на руле. Три недели. Ни одного лишнего движения. Ни одного взгляда
