Режиссер из 45 III - Сим Симович
Степан взял фотокарточку двумя пальцами, боясь испачкать.
— В рамку вставлю, — серьезно сказал он. — Над кроватью повешу. Чтобы помнить: мы банда.
* * *
Солнце начало клониться к закату, окрашивая снег в розовые тона. Мороз крепчал. Ноги начинали подмерзать, а щеки горели огнем.
— Пора греться, — решил Владимир. — Я знаю одно место. Тут, на Пятницкой. Пельменная. Не ресторан, конечно, но пельмени там знатные. С уксусом.
Пельменная встретила их густым паром, запахом вареного теста, лаврового листа и мокрых пальто. Окна запотели, на подоконниках стояли лужицы воды. Было шумно, людно, но нашлось два свободных столика в углу.
Они сдвинули столы. Степан сходил к раздаче, вернулся с подносом, уставленным тарелками.
— Налетай! — скомандовал он. — Горячие, с пылу с жару. И сметана, смотри, густая, ложка стоит!
Мужчины взяли себе по сто грамм «для сугреву», женщины — горячий чай в граненых стаканах.
Пельмени были божественными. Ганс накалывал скользкие шарики на вилку, дул на них и отправлял в рот целиком, жмурясь от удовольствия. Юра грыз сушку.
Степан, разморенный теплом, едой и водкой, расстегнул ворот рубашки. Он обвел взглядом свою компанию.
— Хорошо сидим, — сказал он благодушно. — Душевно. Знаешь, Володя, о чем я думаю?
— О чем, Степа?
— Вот дадут нам комнату побольше… В министерстве обещали расширение жилплощади. Хильда швейную машинку хочет. «Зингер». Я узнавал — можно достать трофейную, но лучше нашу, подольскую, она надежнее. Куплю ей машинку. Будет шить. Она мастерица.
Хильда улыбнулась, положив руку на его кулак, лежащий на столе.
— А еще, — продолжал мечтать Степан, и глаза его затуманились, — мотоцикл хочу. С коляской. «Иж» или, если повезет, трофейный BMW. Посажу Ваньку в люльку, Хильду сзади — и на рыбалку. Куда-нибудь на Оку. Палатку поставим, ухи наварим… Ванька, ты рыбу ловить умеешь?
— Нет, — с набитым ртом ответил Ганс.
— Научу! — Степан ударил кулаком по столу, но не зло, а азартно. — Мужик должен уметь добывать еду. И костер жечь. И узлы вязать. Эх, заживем мы, братцы!
Владимир слушал его и улыбался. Но внутри него, там, где жил Альберт, шевельнулась легкая тень грусти. Он знал: 1950 год будет непростым. Начинается война в Корее. Гайки будут закручивать еще сильнее.
Но сейчас, глядя на Степана, строящего планы о мотоцикле и рыбалке, Владимир верил: они прорвутся. У Степана была броня — его простота и его любовь. Такая броня крепче танковой.
— Заживем, Степа, — сказал Владимир, поднимая свою рюмку. — Обязательно заживем. За твой мотоцикл. И за «Зингер».
— И за нас! — добавил Степан. — За нашу стаю.
* * *
Они вышли из пельменной, когда на город опустились синие сумерки. Москва зажгла огни. Фонари отбрасывали на снег желтые круги света. В окнах домов загорались абажуры.
Они шли к метро, уставшие, сытые и счастливые.
Аля взяла Владимира под руку, прижалась к нему всем телом.
— Спасибо, — тихо сказала она.
— За что? — удивился он.
— За этот день. Он был… идеальным. Как в кино. Только лучше, потому что по-настоящему.
— Это только начало, Аль. У нас будет еще тысяча таких дней.
— Я знаю. Но этот я запомню навсегда.
Они остановились у входа в метро «Новокузнецкая».
— Ну что, разбегаемся? — спросил Степан. — Вам на Покровку, нам на ВДНХ.
— До завтра, Степа, — Владимир пожал ему руку. — Завтра в студию. Новый проект обсуждать.
— Есть, товарищ начальник. Прибуду без опозданий.
Хильда подошла к Але. Они обнялись.
— Спасибо за брошь, — шепнула Хильда. — Я чувствовала себя королевой.
— Оставь себе, — так же шепотом ответила Аля. — Это подарок. Носи на счастье.
Хильда хотела возразить, но Аля приложила палец к губам.
— Не спорь. Сестры подарки не возвращают.
Ганс, сонный, но довольный, помахал рукой.
— Пока, дядя Володя! Пока, тетя Аля! Юрка, пока!
Семья Кривошеевых скрылась за тяжелыми дубовыми дверями метро.
Владимир и Аля остались одни на улице. Снег продолжал падать, но теперь он был ленивым, медленным.
Владимир посмотрел на жену. В свете фонаря её лицо казалось юным и безмятежным.
— Домой? — спросил он.
— Домой, — кивнула она. — На наш остров.
Они пошли по заснеженной улице, толкая коляску. Вокруг шумела огромная, сложная, опасная страна. Но внутри их маленького круга царил покой.
В этот день они не просто погуляли. Они наелись счастья впрок. Они создали запас прочности, которого хватит на долгие зимние месяцы. И Владимир, человек из будущего, знал: эта инвестиция — самая надежная из всех возможных.
Потому что память о вкусе пломбира на морозе и смехе на Красной площади — это то, что держит человека на плаву, когда вода подступает к горлу.
— Я люблю тебя, — сказал он просто.
— И я тебя, — ответила она.
И они пошли дальше, оставляя за собой две цепочки следов и след от колес коляски, которые уходили в темноту, но вели к свету.
Глава 21
Июль 1950 года накрыл Подмосковье густым, медовым зноем. В старых соснах Валентиновки, где располагался дачный поселок творческой интеллигенции, стоял густой дух нагретой смолы и земляники.
Владимир Игоревич Леманский сидел на открытой веранде собственной дачи — добротного двухэтажного сруба, который он купил (пора пускать корни!) с гонорара за «Сплав» и причитающейся к Сталинской премии суммы.
На столе, накрытом льняной скатертью, стоял пузатый тульский самовар, в котором отражалось довольное лицо Степана. Бывший танкист, а ныне лауреат и ведущий оператор студии, дул на блюдце с чаем, щурясь от солнца.
Идиллия была полной. Где-то в глубине сада, в малиннике, слышались голоса Хильды и Али. Они обсуждали рецепт варенья-пятиминутки. Ганс (теперь уже окончательно Ваня) и Юра возились с огромным лохматым псом по кличке Буран, которого Степан притащил неделю назад со словами: «Охрана периметра».
— Хорошо, Володя, — протянул Степан, откусывая кусок сдобной булки. — Прямо как не
