Режиссер из 45 III - Сим Симович
— Никогда.
— Там море синее-синее. И кипарисы. И воздух пахнет лавандой. Мы поедем туда все вместе. Следующим летом. Я гонорар получу за «Сплав» и куплю путевки. Дикарями поедем, с палатками. Степан костер разводить будет, а мы — звезды считать.
— Ты фантазер, — улыбнулась она. — Но мне нравятся твои фантазии.
Впереди Степан что-то объяснял Хильде, размахивая свободной рукой. Хильда смеялась, прикрывая рот варежкой. Она больше не озиралась испуганно. В этом огромном городе, рядом с этим огромным русским медведем, она чувствовала себя защищенной.
Владимир смотрел на них и думал о том, что это и есть настоящая магия кино — только в реальности. Превратить врага в друга. Превратить страх в любовь.
* * *
Главный Универсальный Магазин — ГУМ — гудел как улей. Под стеклянными сводами, сквозь которые падали столбы солнечного света, текли реки людей. Здесь пахло духами, сдобой и тем неуловимым запахом достатка, которого так не хватало в обычной жизни.
— Так, — скомандовал Степан, когда они пробились к центру, к фонтану. — Всем стоять. Сейчас будет аттракцион.
Он исчез в толпе и через пять минут вернулся, неся в руках пять вафельных стаканчиков.
— Самое главное московское чудо, — объявил он, раздавая мороженое. — Пломбир. С розочкой.
Хильда осторожно взяла стаканчик. Она помнила вкус эрзац-продуктов, вкус брюквы, вкус американской тушенки. Но мороженого она не ела с тридцать девятого года.
Она лизнула холодную, сладкую верхушку.
Её глаза расширились.
— Боже мой… — прошептала она. — Это… это вкус детства.
— Ешь, Хильда, ешь, — подбадривал Степан, глядя на неё с обожанием. — Это тебе не сахарин. Это сливки. Натуральные.
Ганс уже вовсю расправлялся со своей порцией, перемазавшись до ушей. Юра в коляске требовательно тянул ручки к лакомству. Аля отломила кусочек вафли с каплей мороженого и дала сыну. Малыш чмокнул и зажмурился от удовольствия.
Хильда ела, и на кончике её носа осталась маленькая белая капля крема. Она этого не заметила.
Степан заметил. Он перестал жевать. В его взгляде появилась такая пронзительная нежность, что Владимир, наблюдавший за ними, деликатно отвернулся.
— У тебя тут… — хрипло сказал Степан.
Он не стал говорить «вытри». Он протянул свою большую, грубую ладонь и бережно, одним пальцем, снял капельку с её носа. А потом, забыв, что они в центре Москвы, забыв про бдительных граждан и милицию, наклонился и поцеловал её в этот самый холодный, сладкий нос.
Хильда покраснела так, что стала похожа на девочку.
— Степан… Люди смотрят…
— Пусть смотрят, — буркнул он, выпрямляясь и оглядывая толпу вызывающим взглядом. — Пусть завидуют. У меня самая сладкая жена в Советском Союзе.
Владимир обнял Алю за талию.
— Видишь? — шепнул он ей. — Ученик превзошел учителя.
— Они счастливы, Володя. По-настоящему.
Они вышли из ГУМа на Красную площадь.
Простор ударил в глаза. Кремлевские стены пылали красным на фоне синего неба. Купола Василия Блаженного казались леденцами, созданными кондитерами-великанами.
Ганс замер. Он задрал голову, и шапка съехала ему на затылок.
— Это… это Кремль? — спросил он шепотом.
— Кремль, брат, — ответил Степан. — Сердце.
— А Сталин там?
Степан и Владимир переглянулись.
— Там, — сказал Владимир. — Работает.
— Он строгий? — спросил Ганс.
— Строгий, — кивнул Степан. — Но справедливый. Если ты хороший человек и кашу ешь — он не тронет.
Это была ложь, и они оба это знали. Но в такой день правда была не нужна. Нужна была легенда. Легенда о добром царе и счастливой стране.
— Мы победили, Аль, — тихо сказал Владимир, глядя на Спасскую башню. — Не в сорок пятом. А сейчас. Вот, смотри. Немецкий мальчик стоит на Красной площади и ест мороженое. И никто в него не стреляет. Вот это и есть победа.
Аля сжала его руку.
— Жаль, что эта победа такая хрупкая, Володя. Как лед на реке.
— Лед крепкий. Мы выдержим.
* * *
На Васильевском спуске стоял старый фотограф с деревянной треногой и черным ящиком камеры, похожим на скворечник. Рядом висел плакат: «Моментальное фото. Память на века».
— Стоять! — скомандовал Владимир. — Это нам нужно. Для истории.
Он подошел к фотографу.
— Отец, сделаешь групповой портрет? Чтобы красиво, с Кремлем и с душой.
— Сделаем, гражданин, — прошамкал фотограф, поправляя нарукавники. — Рассаживайтесь. Дам вперед, кавалеры в арьергард.
Началась веселая суета.
— Хильда, в центр! — распоряжался Владимир. — Ты у нас центр композиции. Синее платье должно быть видно, расстегни пальто чуть-чуть. Вот так. Степа, Ваньку на плечи сажай!
Степан подхватил Ганса, взметнул его в небо. Мальчишка визжал от восторга, болтая валенками у отцовских ушей.
— Аля, Юру на руки. И встань рядом с Хильдой. Вот так. Плечом к плечу.
Владимир встал с краю, обнимая Алю. Степан, возвышаясь как колосс с Гансом на плечах, встал с другой стороны. Хильда оказалась в центре, защищенная со всех сторон.
— Внимание! — крикнул фотограф, накрываясь черной тряпкой. — Сейчас вылетит птичка! Улыбаемся!
В этот момент Ганс, который сидел на плечах у Степана, решил пошутить. Он сдернул с отца кепку и надел её на себя, козырьком назад.
Степан ойкнул, потянулся за кепкой, Ганс захохотал, Хильда прыснула, прикрывая рот ладонью. Аля смеялась, глядя на Владимира, а Юра, решив поддержать компанию, громко агукнул.
— Есть! — щелкнул затвор.
Фотограф вынырнул из-под тряпки.
— Ну, граждане, вы даете. Я просил смирно, а вы цирк устроили. Но… — он хитро прищурился. — Живо получилось. Сейчас проявим.
Через пять минут он протянул им еще влажный, пахнущий химикатами снимок.
На черно-белом квадратике бумаги застыло мгновение абсолютного счастья. Они не стояли по стойке смирно. Они были живыми. Смазанная рука Степана, хохочущий Ганс в огромной кепке, смущенная и счастливая улыбка Хильды, сияющая Аля и Владимир, который смотрел не в объектив, а на свою жену.
На заднем плане, в мягком расфокусе, высился Кремль, но он не давил. Он был просто декорацией для этих людей.
—
