Кондитер Ивана Грозного 3 - Павел Смолин

Мы подошли, я опустился на колени, со внутренним трепетом — даром, что знаю, как такие артефакты изготавливаются — взял ковчег и поставил его на аналой:

— Из Цареграда. Не как трофей. Как возвращение туда, где чистоту Веры свято блюдут. Прости за прямоту мою, батюшка — не могу святыню сию себе оставить. Место ей — не в поместье моем, что рабочей слободкой является, а в намоленном оплоте Веры, где Божьи люди молитвами да заботой святыню сию окружат. Открой, батюшка.

Игумен тоже опустился на колени, перекрестился и открыл крышечку. Внутри — крошечный кусочек дерева. Потемневший от времени, неровный, совсем-совсем не похожий на одну из величайших святынь всего Христианства. Но именно от этой простоты — невыносимо настоящий.

Алексей судорожно втянул воздух, Силуан, Государь и «избранники» крестились и молились, опустившись на колени и не спуская с деревяшки глаз. Опустились на колени и имевшиеся в храме монахи. Все уже поняли, что именно я хочу подарить монастырю, но я все равно озвучил:

— Сие — обломок самого Креста Господня. Прошу тебя, батюшка, прими дар сей, ибо монастырь тебе Церковью вверенный такую святыню в крепости и Вере своей хранить достоин.

Игумен машинально кивнул, на его глазах появились слезы от переполнившего душу священного трепета, он протянул к кусочку дрожащую руку, но не решился потрогать. Заплакали и молящиеся монахи, и даже на лицах «избранников» появился высочайший трепет. Молящийся Государь изо всех сил пытался убрать скорбь со своего лица — в его глазах этот монастырь не настолько значим, как например те, что во Владимире, одном из духовных центров Руси, но этот трофей — по праву мой, и я волен распоряжаться им сам.

— Не сон ли это счастливый, Государь? — шепотом, словно боясь разрушить отсутствующую иллюзию, обратился за подтверждением Алексей.

— Не сон, батюшка, — подтвердил Царь. — В своем праве Гелий.

— Слава Богу! — выдохнул игумен, перекрестился и аккуратно закрыл крышечку. — Величайший дар ты принес нам, Гелий! — не вставая с колен, отвесил мне земной поклон. — Прав ты — здесь ему место. Не в сокровищнице. Не под замками крепкими. Здесь, где молились под стрелами степняков. Где умирали за Веру. Где выстояли благодаря Ей.

Ударил колокол. Не по знаку, не по уставу, а просто потому, что стоявший на колокольне и слышавший наш разговор брат не смог удержаться. Один удар. Второй. Третий. Каждый отдавался в груди так, словно бил прямо в сердце. Проникшийся действом Государь перекрестился и негромко, но отчетливо сказал то, что набатом звучало в сердцах каждого присутствующего:

— Да хранит Господь Святую Русь.

Глава 26

— Татарва один рамник разорила, — рассказывал бондарь-Анастас, сидящий в моей старенькой двухкомнатной келье за столом напротив меня и потягивая сдобренный медком иван-чай.

Есть у нас чаек и настоящий, в Царьграде взятый, но его, во-первых, мало, чтобы всех подряд поить, а во-вторых все же стимулятор, даром что не самый вредный, а частью даже полезный. Зависимость вызывает чай. Не такую, как тот же кофе, и тем более не табак, но все же. Надо ли оно Руси вот сейчас, когда люди (кроме маргиналов конечно) даже пьют очень-очень умеренно? Да и дорог очень, будут элиты и без того невеликие капиталы на чаек спускать. Не хочу джинна из бутылки выпускать, и намеренно заварил чаек для «избранников» и Государя так, чтобы гольная горечь во рты потекла. Фигней из-за этого они чай посчитали, а вот Иван-чай, да с травками родными — это дело! Подумываю наш чай англичанам впарить, они по идее чаек уже пьют, и заплатить будут готовы неплохо.

— Но с иных, что поглубже в чащобе, меду снял столько, сколь отродясь не видывал, — продолжил бондарь.

Его медком и лакомимся сейчас, прямо в сотах.

— Стало быть работают рамники, — озвучил я то, что в моих глазах подтверждения не требовало.

— Дивно работают, Гелий Далматович, — ответил Анастас и благодарно поклонился. — Низкий поклон тебе за чудо такое.

— С другими пчеловодами рамником-то поделился? — строго спросил я.

Потому что велел ему после эксперимента так сделать. Чем больше мёда — тем слаще на Руси жизнь будет во всех смыслах.

Смутившись, бортник виновато направил глаза в пол:

— Не успел покуда, Гелий Далматович. Сперва нечем хвастать было, затем степняки нагрянули. Пока дома отстроили, пока то-се…

— Теперича дела закончились, стало быть самое время, — заметил я.

— Так, Гелий Далматович! — радуясь, что не получил по голове, подтвердил Анастас.

— Ступай теперь, неси благую весть, — велел я.

— Спасибо за угощения и совет добрый, Гелий Далматович, — встав, поклонился бортник. — Сегодня ж всех обойду, к себе созову, да рамник покажу.

— Обойди, покажи, — одобрил я. — Знаю — ты человек честный, и проверять тебя без надобности.

«Проверю обязательно» — этот сигнал Анастас понял, кивнул и вышел из кельи. Понять мужика можно — он «сел на темку», и конкурентов себе не хочет. Понимание рыночных механизмов у каждого человека, кто хоть чем-то торговать пытался, имеется всегда, и ежели меда станет много у всех, а не только у Анастаса, на него и цена снизится. Объемами пускай компенсирует — сколотить улей и подселить туда матку дело не то чтобы трудное.

Допив милый сердцу и вкусовым сосочкам, полезный телу чайный суррогат, я перекрестился на Красный угол и через собственный выход отправился наружу, остановившись на лестничной площадке второго этажа «общаги». Отсюда открывается неплохой вид на старый храм и площадку перед ним. Народу — тьма, не только площадь занята людьми, но и половина монастырского двора с кончиком очереди, которая выползает за Северные вороты и тянется на добрую версту: все как один жители монастыря и вся округа сбежалась на супер-пупер святыню посмотреть.

Это — только начало: совсем скоро весть о кусочке Креста Господня разнесется по всей Руси, и сюда хлынет столько паломников, сколько батюшке игумену и не снилось. Да что там батюшке игумену — даже во Владимир с Москвою, где хранятся наши, «родные» святые мощи, намоленные иконы и вообще благостно, и