Малолетка 2. Не продавайся - Валерий Александрович Гуров
— Сука… — зацедил он, пятясь. — Крыса вонючая. Дай ствол, я его замочу…
Игорь наконец окончательно сформировал у себя в голове отношение к некогда лучшему другу. Что, я, в принципе, и так знал, было лишь делом времени. Сейчас это время как раз настало.
— Игорь, пошли, — коротко повторил я.
Мы двинулись к дому, пока вся эта взрослая кодла была отвлечена кипишем.
— Ты всё равно не вывезешь! — крикнул Лёха мне в спину.
Мы со всех ног оббежали дом. Игорь первым вскочил на крыльцо, ведущее к той самой двери. Я влетел за ним. Под ногами глухо стукнули доски. За спиной всё ещё слышались лай, визг и Аркашины команды, которые уже никто толком не слушал.
Я уже тянул на себя дверь, у нас было несколько секунд форы. За дверью был тёмный коридор, который мы проскочили сходу. Внутри дом оказался теснее, чем казался снаружи: узкий проход, дощатый пол с продавленными местами, в воздухе висела вонь мокрой шерсти.
Справа вдруг распахнулась створка, и в коридор вылетел мужик в майке, с ремнём в руке, злой и сонный. Он сперва уставился на меня, будто пытался сообразить, с какого хрена я тут вообще делаю.
— Э, вы куда, су…
Договорить он не успел. Игорь шагнул ему навстречу и врезал с ходу, прямо в висок. Мужика снесло назад в косяк. Игорь тут же добавил удар, чтобы тот сел и затих, и уже через секунду снова был рядом со мной.
Слева что-то загремело, будто опрокинули таз. Из кухни или из подсобки женский голос взвизгнул:
— Цыпа! Тут кто-то в доме!
Мы выскочили к ещё одной двери. Я толкнул створку — заперто. Ещё одна была приоткрыта, внутри на столе стояли грязные тарелки, пустая банка из-под кильки и алюминиевая кружка с окурками. Мимо. В конце коридора, у самой стены, висела серая тряпка вместо занавески, а за ней, похоже, и торчала нужная дверь — облупленная, с железной накладкой у замка.
— Эта, — сказал я.
Игорь уже рванул вперёд и сразу ударил в дверь. Та хрустнула, но устояла.
— Ещё, — бросил я.
Со второго удара косяк дал трещину. Внутри что-то глухо стукнуло, кто-то выругался знакомым голосом, и я уже понял, что Шмель внутри.
— Давай, давай! — рявкнул он. — Не на экскурсии!
Игорь влетел третий раз в полотно, и дверь пошла внутрь вместе с щепками. Мы сразу вошли. Комната была крошечная, душная, с одним мутным окном. У стены стояла железная койка с продавленным матрасом, рядом табуретка, на полу ведро, старая армейская кружка и пустая пластиковая бутылка. На койке, привалившись боком к спинке, сидел пацан. Худой, серый, с запавшими глазами, губы потрескались, на одной щеке расползался синяк, волосы слиплись. Он щурился на свет и на шум смотрел так, будто до конца уже не понимал, кто ворвался и зачем.
Шмель был рядом с ним на корточках. Весь взмыленный, мокрый от пота, с перекошенным лицом. Одной рукой он держал пацану запястье, второй ковырялся у железа.
— Нашёл, — выдохнул он, даже не оборачиваясь. — Только тут жопа.
Я сразу смекнул, что Шмель не подавал сигнал, потому что не пошёл в лоб, а полез через окно. И прежде чем попасть внутрь, ему понадобилось снять решётку. Ну и пошёл Шмель один… но уже внутри что-то пошло не так.
Что именно, я понял, когда подошёл ближе к койке. Пацан был пристёгнут наручником к трубе отопления, которая шла вдоль стены у пола. Старый советский браслет, тяжёлый, с заметным люфтом, но рабочий.
— Сюрприз тут, как видишь, — процедил Шмель.
— Вижу, — ответил я, уже лихорадочно прикидывая, как поступить дальше.
Не зря есть такое хорошее выражение — план хорош до первого пропущенного удара. Вот мы такой удар пропустили прямо сейчас.
Пацан дёрнулся от моего голоса, попробовал отодвинуться, но только вжался в спинку койки. Глаза у него плыли, он явно был чем-то накачан.
— Тихо, — сказал я ему. — Свои пришли.
Он моргнул пару раз, будто пытался зацепиться за слова, и прохрипел:
— Воды…
— Потом, — отрезал Шмель, всё ещё возясь с железом. — Сначала снимем тебя.
Игорь уже развернулся к двери и занял проход. Глянул в коридор и коротко предупредил:
— Шум идёт. Скоро, походу, будут.
Я не терял времени — опустился рядом с Шмелём, взял наручник в руки. Металл был тёплый, нагретый руками пацана. Я попробовал провернуть браслет, оценил зазор, посмотрел на трубу.
Ключей у нас не было, а значит, единственный рабочий вариант — ломать всю эту державшую конструкцию к чёртовой матери. Ковыряться с наручником тут было бессмысленно. Металл сидел крепко, труба была вмурована в стену через старый стояк, а времени у нас оставалось ровно нисколько.
Я резко выпрямился, схватил рукой край железной койки и дёрнул её на себя. Она с мерзким визгом пошла по полу, царапая бетон ножками. Старый каркас гулял, одна спинка уже люфтила, и это меня вполне устраивало. Я перехватился поудобнее, рванул ещё раз и с силой крутанул. Металл скрипнул, в сварке что-то жалобно хрустнуло. Койка ударилась о стену и завалилась набок. Сидевший на ней пацан вскочил.
— Держи его, — бросил я Шмелю.
Тот уже понял, что я задумал, и только зубы сжал. Присел рядом, прикрыл пацана, чтобы тот не получил по голове, пока я работаю.
Я наступил на раму, ухватился обеими руками за спинку и начал выворачивать её из каркаса. Старое железо сперва упиралось, потом поддалось рывком. Раздался резкий лязг, одна из труб выскочила из крепления, и вся конструкция перекосилась окончательно. Я ещё раз приложился уже всем весом, и спинка осталась у меня в руках — длинная железная труба с двумя поперечинами, тяжёлая, неудобная, зато крепкая.
— Отойдите, — сказал я коротко.
Шмель тут же утянул пацана в сторону, насколько позволяла цепь. Я шагнул к стояку, примерился. Труба шла вдоль стены, старая, с облезшей краской, с налётом ржавчины у соединений. Дом был не новый, сантехника здесь держалась на добром слове. Но расчёт был на то, что у пацана-заложника, явно обдолбанного, не хватит сил сломать конструкцию.
Я же взял железяку обеими руками, вставил между стойком и стеной, как рычаг, и потянул. По комнате пошёл тяжёлый металлический скрежет. Труба вздрогнула, но устояла.
— Ещё, — процедил Шмель сквозь зубы.
— Сам вижу.
Я сменил угол, вставил свою железяку с другой стороны и потянул что было сил. На этот раз пошёл другой звук — сухой, надтреснутый. Краска осыпалась хлопьями. Стояк качнулся.
В
