Криминалист 5 - Алим Онербекович Тыналин
Брейди в отчете упомянул фонарь как «источник открытого огня, вероятно использовавшийся при погрузочных работах». Рядовая вещь на складе, рядовое объяснение.
Но если сложить все вместе, согнутая трубка обеспечивала медленную утечку газа. Керосиновый фонарь значит источник открытого пламени.
Газ накапливается, достигает концентрации, достаточной для воспламенения, и вспышка. Склад загорается. Виноват «неисправный обогреватель» и «забытый фонарь».
На первом объекте замыкание проводки. На втором утечка газа. На третьем снова проводка.
Поджигатель менял способ от склада к складу, чтобы не создавать очевидный паттерн. Одна и та же причина трех пожаров на складах одного владельца вызвала бы вопросы даже у невнимательного инспектора.
Разные причины другое дело: невезение, халатность, старое оборудование. Убедительно. Для всех, кроме человека, знающего, что дальний левый угол выбран все три раза по привычке.
— Маркус, — сказал я, — трубка и фонарь. Фотографии крупным планом, потом упаковка. Трубку руками не трогай, даже в перчатках, на ней могут быть отпечатки, если их не позаботились стереть.
Маркус кивнул, достал дактилоскопический набор и принялся за работу. Присыпал поверхность трубки черным порошком с беличьей кисточки, легкими, осторожными движениями, едва касаясь поверхности. Несколько минут разглядывал результат через лупу, подсвечивая фонариком. Покачал головой.
— Чисто. Протерто.
— Ожидаемо. Фотографируй и пакуй. Для Чена это все равно ценный материал, следы нафты на металле, химический профиль.
Мы провели на втором объекте полтора часа. К десяти утра чемодан с уликами потяжелел на три конверта: фрагмент канистры, медная трубка с изгибом и остатки керосинового фонаря.
Я исчеркал шесть страниц блокнота замерами, схемами помещения с привязкой находок к координатной сетке и таблицами сравнения трех объектов: расположение очага, тип ускорителя, метод поджога.
Городской морг Балтимора занимал приземистое кирпичное здание на Пенн-стрит, через два квартала от окружного суда, двухэтажное, с узкими окнами, без вывески. Фасад некрашеный, кирпич темный от городской копоти, у входа каменные ступени с выщербленными краями.
Дверь тяжелая, дубовая, с латунной ручкой, отполированной тысячами рук. Внутри пахло формалином, хлоркой и чем-то сладковатым, характерным, что невозможно спутать ни с чем и невозможно забыть, если однажды почувствовал.
Маркус пошел со мной.
На первом этаже приемная, регистратура, коридор с линолеумом, флуоресцентные лампы под потолком, половина мигала. На стене доска объявлений с расписанием дежурств и пожелтевший плакат Красного Креста о донорстве крови. За стеклянной перегородкой сидела секретарша, пожилая, в очках, вязала что-то из розовой шерсти, не поднимая глаз.
— Доктор Форд, — сказал я, показав удостоверение.
Она посмотрела на удостоверение, потом на меня, потом опять на вязание.
— Второй этаж, кабинет двести шесть. Если не там, ищите в секционной, по коридору налево до конца.
Поднялись по лестнице с чугунными перилами. В кабинет двести шесть вела дверь с матовым стеклом, на ней висела табличка «Д. Форд, патологоанатом округа». Я постучал.
— Открыто.
Кабинет маленький, квадратный, заставленный до потолка. Книжные шкафы с медицинскими справочниками и толстыми подшивками протоколов вскрытий.
Стол, заваленный бумагами, папки, бланки, медицинские журналы, стетоскоп, почему-то банка с карандашами и стакан с недопитым чаем. На стене диплом Университета Джонса Хопкинса в рамке, фотография молодого Форда в военной форме и анатомический плакат с изображением грудной клетки в разрезе.
Доктор Дэниел Форд сидел за столом и читал что-то через лупу на длинной ручке. Лет шестьдесят — шестьдесят пять, худой, высохший, с длинным лицом и впалыми щеками, как у человека, привыкшего к долгим часам без еды и солнечного света.
Очки толстые, в тяжелой роговой оправе, увеличивавшие глаза до размера виноградин. Волосы седые, редкие, зачесанные набок. Белый халат, накрахмаленный, но с чернильным пятном на нагрудном кармане. Руки сухие, жилистые, с длинными пальцами, руки хирурга или пианиста, а в данном случае человека, орудовавшего сорок лет секционным ножом.
Он поднял глаза от лупы и посмотрел на нас без приветствия, без улыбки и без любопытства. Взгляд утомленный и профессионально-безразличный, взгляд человека, для которого посетители — помеха, а не событие.
— Агент Митчелл, ФБР, — сказал я. — Агент Уильямс. Мы по делу Эрнеста Пэйна. Пожар на складе на Пратт-стрит, десять дней назад.
Форд снял очки и положил на стол. Потер переносицу.
— Дело закрыто. Акт подписан. Причина смерти отравление окисью углерода при пожаре. Что еще нужно федеральным агентам?
— Пять минут вашего времени, доктор.
Он посмотрел на часы на стене, круглые, школьные, с секундной стрелкой.
— Пять минут.
Я достал из папки копию протокола вскрытия, отыскал нужную страницу и положил перед Фордом, указав на строку.
— Концентрация карбоксигемоглобина в крови Пэйна двадцать два процента. Вы указали это в графе «результаты лабораторных исследований».
— Верно. — Форд посмотрел на цифру, потом на меня. — И?
— Двадцать два процента это уровень заядлого курильщика или человека, проведшего несколько минут рядом с работающим автомобильным мотором в закрытом гараже. Для смерти от отравления угарным газом в условиях складского пожара, с горящей древесиной, лакокрасочными материалами, синтетическими тканями на стеллажах, концентрация должна составлять от пятидесяти до шестидесяти процентов минимум. Обычно больше семидесяти. Человек, дышащий дымом в закрытом горящем здании, набирает эту концентрацию за десять-пятнадцать минут. Двадцать два процента означают, что Пэйн либо дышал в горящем здании очень недолго, две-три минуты, не больше, либо вообще прекратил дышать до того, как пожар набрал силу.
Форд надел очки обратно. Посмотрел на цифру заново, пристально, с выражением человека, увидевшего знакомый пейзаж под неожиданным углом.
— Я зафиксировал двадцать два процента и записал причину смерти как отравление окисью углерода, — сказал он медленно, — потому что человек найден в сгоревшем здании, и окись углерода у него в крови. Стандартная процедура.
— Я понимаю. Стандартная процедура не предполагает сравнения концентрации с ожидаемым уровнем для данного типа пожара. Этому не учат. Ни в медицинских школах, ни на курсах пожарной инспекции. Поэтому никто и не заметил.
Форд молчал. Я видел, как двигаются мускулы на его впалых щеках.
— Есть второе обстоятельство, — продолжил я. — Положение тела. Согласно вашему протоколу, тело Пэйна обнаружено в дальнем северо-восточном углу здания. У глухой стены. Ни окон, ни дверей. Ближайший выход ворота на юго-востоке, в сорока футах по прямой.
— Пэйн мог не сориентироваться в дыму, — сказал Форд, но голос уже звучал иначе, тише и неувереннее.
— При пожаре в здании видимость падает до нуля за первые две минуты. Это правда. Но инстинкт заставляет двигаться к свету, к
