Время наступать - Петр Алмазный
— Самолеты и летчики будут. Дальневосточные авиаполки уже в пути. Что еще?
Я помедлил. Был еще один вопрос, который нужно было решить сейчас.
— Товарищ Сталин, разрешите представить к наградам отличившихся в операции. Генерала-майора Фекленко, генерала-майора Кондрусева, генерала-лейтенанта Филатова, генерала-майора Жадова, полковника Аладинского. И командира партизанского соединения майора государственной безопасности Бирюкова.
— Представляйте. Я подпишу.
— Слушаюсь, товарищ Сталин.
После небольшой паузы, вождь заговорил снова, и в голосе его впервые за весь разговор появились теплые нотки:
— Вы хорошо поработали, товарищ Жуков. Очень хорошо. Я доволен.
Я молчал, не зная, что ответить. Похвала Сталина — это не просто слова. Это признание заслуг со всеми вытекающими отсюда последствиями. И не только для меня лично, для фронта в целом.
— Товарищ Сталин, я делал свою работу. И делали ее не я один — все, кто дрался там, под Минском и Могилевом.
— Знаю, — голос вождя снова стал сухим. — И все-таки командовали вы. И вы сделали невозможное. Продолжайте в том же духе. Минск оставляем, но не сдаем. Мы еще вернемся туда.
— Вернемся, товарищ Сталин. Обязательно вернемся.
— До свидания, товарищ Жуков. Жду новых докладов.
— До свидания, товарищ Сталин.
Москва дала отбой. Я медленно положил трубку на рычаг и выдохнул. Гимнастерка была мокрой от пота. Сироткин, заглянувший в закуток, молча протянул кружку с чаем. Я взял, отхлебнул обжигающую жидкость.
— Все хорошо, товарищ командующий? — тихо спросил адъютант.
— Все хорошо, сержант… Все хорошо.
Лесной массив западнее Бобруйска, 25 июля 1941 года.
Обер-лейтенант испуганно застыл, глядя на руку Гудериана, тянущегося к оружию, расширенными глазами.
— Господин генерал-полковник… — прошептал он. — Вы не можете…
— Могу, — оборвал тот. — Имею право. Как солдат. Как офицер. Как человек, который проиграл всё.
Он вытащил пистолет, повертел в руке. Тяжелый, надежный, немецкий. С ним он прошел Польшу, Францию, вторгся в Россию. А теперь этот пистолет должен был стать его последним попутчиком.
— Передайте в Берлин, — сказал он тихо, — если дойдете. Скажите, что Хайнц Вильгельм Гудериан не сдался. Скажите, что он умер как солдат. С оружием в руках. Лицом к врагу.
— Но врага здесь нет! — воскликнул адъютант. — Вы хотите застрелиться из страха перед русскими? Это не смерть солдата, это…
— Молчать! — рявкнул Гудериан, но голос его сорвался. — Вы не понимаете. Если они возьмут меня в плен, что они сделают? Проведут по улицам Москвы, как дикого зверя? Будут показывать в кинохронике всему миру, как сдался генерал-полковник вермахта? Нет. Этого не будет.
Он взвел курок. Звук был резким, отчетливым в ночной тишине.
— Господин генерал-полковник, — обер-лейтенант вдруг схватил его за руку. — Подождите. Послушайте.
Где-то далеко, со стороны, откуда они пришли, послышался лай собак. Потом выстрелы. Потом крики.
— Они идут по следу, — выдохнул адъютант. — У нас нет времени.
Гудериан оглянулся, потом посмотрел на пистолет в своей дрожащей руке, после на адъютанта.
— Отпустите, обер-лейтенант. Это приказ.
— Не отпущу, — вдруг твердо сказал тот. — Вы поведете нас. Что мы скажем, когда выйдем ксвоим? Что не уберегли своего командира… Если вы умрете, мы лучше останемся и погибнем здесь, в этом проклятом лесу.
Бывший командующий 2-й танковой группы смотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Потом медленно опустил пистолет.
— Вы сумасшедший, обер-лейтенант.
— Так точно, господин генерал-полковник. Сумасшедший, но живой. Пока живой.
Гудериан убрал пистолет в кобуру. Поднялся, опираясь о ствол дерева. Собаки лаяли все ближе. Надо было уходить.
— Ведите, — сказал он адъютанту. — Ведите, черт с вами.
Они ушли в лес, в самую чащу, полагая, что в такие дебри не рискнут сунуться даже партизаны. Шли по пояс в болотной жиже, продирались сквозь кусты, падали, поднимались и снова шли. Собаки отстали — потеряли след в воде.
К полуночи беглецов осталось двадцать три человека. Самые крепкие и выносливые. Слабые отстали, а помогать им никто и не подумал. Если бы не необходимость экономить патроны, генерал-полковник приказал бы их расстрелять, как дезертиров.
Генерал-полковник шел впереди, сжимая в руке пистолет, из которого так и не решился застрелиться. Он думал о том, что будет дальше. О Берлине, о фюрере, о суде, который его ждет, а еще — о Жукове, которого теперь боялся и ненавидел одновременно.
На рассвете беглецы вышли к передовым дозорам немецкого пехотного полка. Часовые не могли поверить, что кучку жалких грязных оборванцев, вышедших из чащи с поднятыми руками, возглавляет генерал-полковник Гудериан.
Окрестности Могилева, расположение 19-го механизированного корпуса. 26 июля 1941 года.
«Эмка» остановилась на опушке леса. Дальше дорога превращалась в разбитую колею, уходившую в гущу сосен, где виднелись замаскированные ветками танки, полоскали полотняными стенами палатки, дымили полевые кухни.
Я вышел из машины, разминая затекшие ноги. Вчерашний дождь превратил грунтовку в месиво, но сейчас солнце уже подсушивало землю, обещая погожий день. Такой тихий и мирный, словно не было никакой войны.
— Сироткин, — обернулся я к адъютанту. — Останешься с машиной. Я пройдусь пешком.
— Товарищ командующий, — забеспокоился он, — может, доложить командиру корпуса, чтобы встретили?
— Не надо. Сам найду.
Я шагнул в лес. Мне не хотелось, чтобы меня встречали с помпой, строились, рапортовали. Я хотел увидеть все своими глазами — как живут, чем дышат, что говорят люди, которые вчера раскатали 2-ю танковую группу Гудериана.
Вокруг кипела обычная армейская жизнь. Танкисты возились у машин. Чинили траки, меняли катки, заваривали пробоины. В сторонке мехводы колдовали над разобранным двигателем «тридцатьчетверки», матерясь сквозь зубы.
От полевой кухни тянуло ароматом гречневой каши с тушенкой. Это был запах, от которого у любого военнослужащего слюнки потекут. И командующий Западным фронтом генерал армии Жуков не исключение.
Меня узнавали не сразу. Я был в полевой форме, без наград, и издалека мало чем отличался от обычного комдива или начштаба. И все-таки узнавали. Кто-то из бойцов вытягивался по стойке смирно, кто-то хлопал соседа по плечу, чтобы не стоял к генералу задом.
В общем мое «инкогнито» было раскрыто быстро. Вскоре ко мне уже со всех ног мчались младшие, средние и старшие командиры, наперебой докладывая о состоянии дел в вверенных им подразделениях и частях. И когда очередной старлей гаркнул:
— Товарищ командующий фронтом, разрешите доложить!
Я поднял руку, призывая к тишине:
— Товарищи, все доклады потом! — сказал я. — Вы мне лучше скажите, где командира вашего найти?
— Командир корпуса на своем КП, товарищ командующий, — первым нашелся молоденький лейтенант. — Разрешите проводить?
— Проводи.
Мы двинулись через лес. Лейтенант оказался словоохотливым и я успел узнать в подробностях, чем живет корпус и особенно, о вчерашнем бое, о том, как жгли танкисты немецкие колонны, как трофеи собирали, как пленных кормили.
На КП
