Криминалист 4 - Алим Онербекович Тыналин
В эфире наступила тишина.
Долгая, тяжелая тишина.
Все в диспетчерской ждали.
Затем раздался голос капитана Миллера:
— Агент Митчелл, он будет говорить с вами.
Затем послышался шорох, треск.
Харримен ровно сказал:
— Говорите, агент Митчелл. У вас только пять минут.
Я осторожно подбирал слова. Нельзя давить, нельзя осуждать. Только слушать, стараться понять его, найти точку воздействия.
— Спасибо что согласились говорить, капитан Харримен. Могу называть вас капитан?
Пауза.
— Я больше не капитан. Меня уволили.
— Звание не отнимают. Вы заслужили его безупречной службой. Так что в любом случае остаетесь капитаном.
Молчание. Затем Харримен тихо ответил:
— Хорошо. Называйте как хотите.
Уже неплохо, Харримен не возражает против звания. Военная идентичность все еще важна для него. Это можно использовать.
— Капитан, я изучил ваше досье. Вы служили во Вьетнаме три года. Летали на Б-52. Бомбардировочные миссии. Это тяжелая работа.
— Да. Тяжелая.
— Сколько миссий вы совершили?
— Сто двадцать семь. Точно помню.
— Это много. Вы хороший пилот.
— Был. — Голос горький. — Теперь я просто сломанный человек.
Я не стал спорить с ним. Не сказал «нет, вы не сломаны». Это вызовет защитную реакцию. Вместо этого признал его боль.
— Понимаю что вы чувствуете себя сломанным. Война делает это с людьми. Ломает изнутри. Я уже говорил вам, что тоже служил во Вьетнаме. Пехота, шестьдесят седьмой — шестьдесят восьмой годы. Видел как люди ломались. Видел что с ними происходит. Да и сам я испытывал нечто подобное.
В ответ молчание. Харримен внимательно слушал.
— Вы тоже сломались? — затем тихо спросил он.
— Да. Вернулся домой, не мог нормально спать. Кошмары каждую ночь. Вздрагивал когда хлопали двери. Пил чтобы заглушить воспоминания.
— Значит вы понимаете меня.
— Понимаю. Война не заканчивается, когда возвращаешься домой. Она продолжается внутри тебя.
Харримен тяжело вздохнул.
— Каждую ночь вижу их. Деревни горят. Напалм падает на дома в джунглях. Люди бегут, кричат. Дети горят заживо. Я нажимал кнопку сброса. Я убивал их. Сотнями, тысячами.
У него дрожал голос. Боль прорывалась наружу.
Я не прерывал его. Дал говорить. Активное слушание главное правило. Не советовать, не успокаивать. Просто слушать и признавать то, что чувствует собеседник.
— Это тяжело держать в себе, — сказал я когда Харримен замолчал. — Вину за смерти. Особенно детей. Самая тяжелая вина.
— Да. — Харримен почти шептал. — Не могу простить себя. Пытался. Не получается. Каждый день просыпаюсь и помню что я убийца. Убийца сотен и тысяч людей.
— Вы выполняли приказы. Воевали за страну.
— Это не оправдание! — резко и громко сказал Харримен. — Нацисты тоже выполняли приказы! Это не снимает с них вину!
Я ждал. Дал ему выплеснуть гнев.
Затем осторожно сказал:
— Вы правы. Приказы не снимают вину с исполнителя. Вы чувствуете ответственность за то что сделали. Это нормально. Это доказывает что вы человек с совестью.
Снова молчание. В динамике слышалось тяжелое дыхание.
— Совесть… — Харримен горько засмеялся. — Совесть убивает меня. Каждый день, каждую ночь. Не дает жить.
— Понимаю. Боль невыносима. Вы хотите чтобы она закончилась.
— Да. Просто хочу покоя. Заснуть и не просыпаться. Чтобы не видеть больше их лица.
Я сделал паузу. Харримен раскрывался. Открыто говорил о боли. Это хорошо. Но нужно найти рычаг. Что удержит его от самоубийства?
Брэдшоу стоял рядом, внимательно слушал. Кивнул мне, продолжай.
Я так и сделал:
— Капитан, я понимаю что боль невыносима. Но на борту девяносто пять человек. Они не виноваты в вашей боли. Почему они должны умереть?
Харримен ответил быстро, как будто ожидал этот вопрос:
— Они часть системы. Системы которая посылает людей убивать. Которая ломает солдат и выбрасывает их как мусор. Все виноваты.
— На борту есть дети. Трое детей младше десяти лет. Они тоже виноваты?
Угонщик сначала промолчал.
Затем тихо ответил:
— Нет. Дети не виноваты.
— Тогда почему они должны умереть?
— Потому что… — Голос сорвался. — Потому что я не могу больше. Не могу нести это один. Хочу чтобы закончилось.
Я слышал отчаяние в его голосе. Харримен не хотел убивать детей. Он просто не видел другого выхода. Боль заслоняла все остальное.
Нужно показать ему другой путь. Но только не через логику и разум, потому что они у него сейчас отключены. Надо воздействовать на эмоции.
— Капитан, у вас есть дети. Сыну десять лет, дочь семь. Правильно?
Опять долгая напряженная пауза.
— Да. Были. Жена забрала их. Я не могу с ними видеться.
— Как их зовут?
Молчание. Харримен не хотел отвечать. Слишком больно.
Я ждал. Не давил.
Затем он ответил тихо, почти шепотом:
— Томми и Сара. Томми десять, Саре семь.
— Хорошие имена. Вы любите их?
— Конечно люблю. — его голос задрожал. — Больше всего на свете. Но они меня теперь боятся. Жена говорит им что я опасен. Суд запретил мне видеться с ними и даже приближаться.
— Почему суд это сделал, Роберт?
— Потому что я пил. Кричал по ночам. Пугал их. Однажды разбил всю посуду и мебель в доме. Дети плакали и прятались от меня. Жена вызвала полицию. — Пауза. — Они правы что боятся меня. Я опасен.
Вот оно. Харримен винит себя за страх детей. За то что они отдалились. Считает себя плохим отцом. Это ключевая точка.
— Вы не хотели их напугать. Вы болели. У вас были кошмары. Это болезнь виновата, а не вы.
— Но я их напугал. Я не смог защитить их от самого себя.
— Вы можете исправить это. Получить лечение. Показать им что боролись с болезнью и кошмарами, с перенесенными травмами.
— Поздно. Они уже ненавидят меня.
— Они не ненавидят. Они просто боятся и не понимают. Дети не умеют ненавидеть родителей. Они любят вас, просто сейчас они напуганы. Пройдут годы, когда они вырастут, тогда поймут что вы были просто больны. И простят вас.
Харримен ничего не ответил, но я чувствовал, что он внимательно слушает.
Я продолжил, чуть повысив голос:
— Но это случится только если вы дадите им шанс понять. Если вы сейчас вернетесь, получите помощь и покажете что боролись. Тогда через десять или пятнадцать лет Томми и Сара поймут,
