Режиссер из 45 III - Сим Симович
Белов и Людмила сразу сникли. Они жались друг к другу, испуганно оглядываясь. Жар ударил им в лицо, и грим тут же потек.
— Так, — скомандовал Владимир, перекрикивая гул. — Сцена первая. Разговор у печи. Белов, возьми лопату. Подойди к заслонке. Ты проверяешь плавку. Людмила, ты смотришь на него с восхищением.
Белов неуверенно взял тяжелую стальную лопату. Он держал её как весло. Подошел к печи, но жар отбросил его назад. Он зажмурился.
— Стоп! — заорал Владимир. — Не верю!
Он подбежал к актеру, вырвал у него лопату.
— Ты что делаешь? Ты мух отгоняешь или сталь варишь? Ты посмотри на свои руки! Они белые! Посмотри на свое лицо! Ты только что из парикмахерской вышел!
— Но, Владимир Игоревич, — обиженно начал Белов. — Это же условность искусства… Мы сыграем…
— В задницу условность! — рявкнул Леманский так, что даже привычные ко всему работяги обернулись. — Здесь металл кипит при температуре полторы тысячи градусов! Здесь люди горят! А ты мне оперетту устраиваешь?
Владимир огляделся. Его взгляд выхватил из полумрака фигуру реального сталевара. Это был мужик лет пятидесяти, жилистый, страшный, как леший. Его лицо было цвета старого кирпича, изрытое оспой и шрамами от ожогов. Ватник на нем был прожжен в десяти местах, а руки напоминали корни векового дуба.
— Дядя Миша! — крикнул Владимир (он успел познакомиться с бригадиром накануне). — Иди сюда!
Сталевар подошел, вытирая пот грязной тряпкой. От него пахло серой и тяжелым мужским потом.
— Чего надо, начальник? — прохрипел он.
— Покажи этому… артисту, как лопату держать. И как на огонь смотреть.
Дядя Миша смерил Белова презрительным взглядом, от которого заслуженный артист поежился.
— Ну, гляди, барин.
Сталевар взял инструмент. Его движения были скупыми, экономными, но в них чувствовалась чудовищная скрытая сила. Он подошел к самому пеклу, не щурясь. Заглянул в глазок. Резким движением кинул добавку в жерло.
— Огонь уважать надо, — сказал он, обращаясь к Белову. — Он живой. Ты с ним не заигрывай, он фальшь чует. Сожрет.
Владимир повернулся к группе.
— Съемка отменяется.
— Как отменяется? — ахнул Рогов. — График! Пленка!
— Плевать на график. Пока эти двое, — он указал на актеров, — не станут похожи на людей, я камеру не включу. Степа, убери аппарат.
Он подошел к Белову и Людмиле вплотную.
— Слушайте меня. С этого момента вы не артисты. Вы стажеры. Белов, поступаешь в распоряжение бригады дяди Миши. Будешь подносить шихту, мести шлак, подавать инструмент. Всю смену. Людмила, марш на кран, к тете Вале. Смотри, как она рычаги дергает. Как у нее спина болит к концу дня.
— Но Владимир Игоревич… — пискнула Людмила. — У меня же маникюр…
— Маникюр срезать. Лица не мыть. Спать здесь, в каптёрке. Через три дня я на вас посмотрю. Если увижу в глазах страх или скуку — отправлю в Москву первым поездом. И напишу в Министерство, что вы профнепригодны. Всё, выполнять!
Степан, наблюдавший за этой сценой, довольно хмыкнул.
— Круто ты их, Володя. По-фронтовому.
— Иначе нельзя, Степа. Здесь врать нельзя. Здесь сталь. Она чистоту любит.
Через три дня актеров было не узнать. Белов осунулся, под глазами залегли тени, руки были в ссадинах и въевшейся грязи, которую не брало никакое мыло. Людмила сломала два ногтя, её прическа превратилась в воронье гнездо, спрятанное под косынкой, но в глазах появилось что-то новое. Усталость. Настоящая, тяжелая усталость.
— Камера! — скомандовал Владимир.
Теперь задача была технической. Снять ад так, чтобы он выглядел красиво.
В цеху было темно для малочувствительной советской пленки, но в то же время слепяще ярко от расплавленного металла. Контраст был чудовищным. Лица актеров на фоне печи проваливались в черноту, превращаясь в силуэты.
— Света не хватает! — орал Степан, мечась с экспонометром. — «Диги» не пробивают! Тут объем как в соборе! Мне нужно заполнение!
Осветители таскали тяжелые «юпитеры», но их лучи тонули в дымном воздухе цеха.
— Зеркала! — вдруг крикнул Степан. — Володя, помнишь Берлин? Лестницу? Нам нужны зеркала!
— Где ты тут зеркала возьмешь? — усомнился Рогов. — Трюмо из общаги притащишь?
— Железо! — глаза Степана лихорадочно блестели. — Полированная сталь! Листы!
Они нашли на складе готовой продукции листы нержавейки. Бригада осветителей под руководством матерящегося, но увлеченного Степана затащила эти листы на галереи, расставила вокруг печи.
— Работаем на отражении! — командовал Степан. — Ловим свет от плавки и кидаем его обратно на лица!
Когда открыли заслонку и из печи хлынул поток света, он ударил в стальные листы. Те, как гигантские рефлекторы, перенаправили лучи, залив площадку мягким, вибрирующим, живым светом.
— Гениально… — прошептал Владимир, глядя в видоискатель.
В кадре лицо Белова (теперь уже Иванова) светилось. В его глазах плясали тысячи огненных зайчиков. Пот на лбу сиял как бриллиантовая россыпь.
Степан работал как одержимый. Он лез с тяжелой камерой туда, куда рабочие боялись подходить в защитных костюмах.
— Ближе! — рычал он сам себе. — Еще ближе! Мне нужна фактура! Мне нужно, чтобы зритель жар почувствовал!
Он стоял у самого желоба, по которому текла огненная река. Ватник на нем начал дымиться. Владимир подскочил сзади, схватил оператора за пояс, удерживая его от падения.
— Степа, сгоришь! Оптика поплавится!
— Не поплавится! Это немецкое стекло, оно закаленное! Держи меня, Володя! Держи крепче!
Степан снимал искры. Они летели прямо в объектив, оставляя на пленке трассеры, похожие на рождение галактик. Он снимал кипение стали, её живую, маслянистую плоть.
Он снимал не для Сталина и не для Большакова. Он снимал для Хильды. Он хотел показать ей этот огонь. Показать, что он, Степан, прошел через этот ад и очистился.
— Снято! — выдохнул он, отваливаясь назад, в безопасную зону.
Лицо оператора было красным, брови опалены, но он улыбался счастливой, безумной улыбкой.
— Есть кадр, Володя. Есть. Это космос.
Кульминацией съемок должна была стать сцена аварии. По сценарию (новому, написанному Владимиром)
