Режиссер из 45 III - Сим Симович
— А лампу? — вдруг спросила Аля.
Владимир посмотрел на письменный стол. Зеленая лампа, его бессменный маяк, стояла там, выключенная, сиротливая.
Он на секунду заколебался. Тащить хрупкое стекло через полстраны? В заводскую грязь?
Но он вспомнил, как горел её свет в берлинском подвале. Как она светила в ночь, когда он переписывал сценарий.
— Возьму, — решил он. — Степа, место в кофре есть?
— Найдем, — кивнул оператор. — Завернем в ватник, доедет как миленькая. Без неё нам нельзя. Примета плохая.
Степан бережно, как святыню, уложил лампу в кофр, обложив её поролоном и тряпками.
— Ну, — сказал Владимир. — Присядем на дорожку.
Они сели. Владимир на чемодан, Аля на стул, Степан на корточки у двери. В квартире повисла тишина. Слышно было только, как Юра сопит и как где-то далеко, на улице, сигналит машина.
В эту минуту Владимир молился — не Богу, а Судьбе. Чтобы дорога была удачной. Чтобы сталь плавилась, а пленка не рвалась. Чтобы этот безумный план — купить счастье друга за талантливо снятую агитку — сработал.
Он встал первым.
— Всё. Пора.
Поцеловал Алю — крепко, долго, запоминая вкус её губ. Поцеловал макушку сына.
— Жди звонка, Аль. Как устроимся — телеграфирую.
— С Богом, Володя.
Они вышли на лестничную клетку. Степан подхватил чемодан Владимира одной рукой, свой вещмешок — другой.
— Легкий, — хмыкнул он. — Что ты там везешь, воздух?
— Надежду, Степа. Она невесомая.
Дверь захлопнулась. Защелкал замок.
Владимир начал спускаться по лестнице, чувствуя, как с каждым шагом он снова превращается из домашнего человека, мужа и отца, в Режиссёра. В человека, который должен создать новую реальность.
Внизу их ждала служебная «Эмка». Водитель курил у капота.
— На Казанский? — спросил он, выбрасывая папиросу.
— На Урал, браток, — ответил Степан, распахивая заднюю дверцу. — К самой Хозяйке Медной горы в гости.
Машина рванула с места, вливаясь в поток Садового кольца. Владимир смотрел на мелькающие дома Москвы и думал о том, что эта командировка будет самой сложной в его жизни. Потому что на этот раз он снимал не о прошлом, которое знал, а о настоящем, которое должен был изменить.
Глава 16
Поезд подходил к Магнитогорску глубокой ночью, но темноты за окном не было. Небо над горизонтом казалось воспаленным, багрово-красным, словно где-то там, за грядой невидимых гор, всходило не солнце, а гигантская, расплавленная луна. Низкие тучи, подсвеченные снизу доменными печами, напоминали кровоподтеки на теле атмосферы.
Владимир Игоревич Леманский стоял у окна в коридоре вагона, прижавшись лбом к холодному стеклу. Вибрация колес здесь, на стыках уральских рельсов, казалась жестче, грубее, чем в Европе.
— Планета Марс, — хрипло сказал подошедший сзади Степан. — Или преисподняя. Смотри, Володя, снег серый.
Действительно, в свете станционных фонарей было видно, что сугробы вдоль путей покрыты плотным слоем графитовой пыли и сажи. Здесь, в сердце советской индустрии, зима носила траур.
На перроне их встретил ветер — резкий, пахнущий серой, горячим шлаком и железом. Этот запах забивался в нос, оседал на губах металлическим привкусом.
Встречающий был под стать пейзажу. Директор комбината товарищ Журавлев, грузный мужчина в кожаном пальто и каракулевой папахе, руку пожал так, словно хотел проверить прочность костей столичных гостей.
— Добро пожаловать в Кузницу, — буркнул он без улыбки. — Сразу предупреждаю: нянчиться с вами некому. У меня план горит. Сталь — это хлеб войны и мира, товарищи артисты. Если будете мешать процессу — вышвырну за проходную вместе с вашей шарманкой, и никакой Большаков мне не указ.
— Мы не мешать приехали, товарищ Журавлев, — спокойно ответил Владимир, глядя в колючие глаза директора. — Мы приехали вашу сталь в вечность записать.
— Вечность… — хмыкнул Журавлев, садясь в свой «Виллис». — Вечность у нас в каждой плавке. Ладно, по машинам. Поселим вас в инженерном бараке. Гостиница на ремонте, да и нечего вам там делать. Ближе к производству будете.
Барак оказался длинным деревянным строением, насквозь пропитанным запахом дешевого табака и мокрых валенок. Но внутри было тепло — батареи жарили немилосердно, теплоэнергии здесь не жалели.
Владимиру и Степану выделили небольшую комнату с двумя железными койками. Обстановка спартанская: стол, два стула, шкаф, графин с водой.
Леманский первым делом достал из кофра свою зеленую лампу. Поставил её на шаткую тумбочку, включил в розетку. Уютный изумрудный свет озарил обшарпанные стены.
Степан бросил вещмешок на кровать и сел, не раздеваясь. Он выглядел уставшим, но в его глазах горел тот же багровый отсвет, что и в небе над заводом.
— Ну что, командир, — сказал он, глядя на лампу. — Берлинский свет на уральской земле. Приживется ли?
— Приживется, Степа. Здесь света мало, здесь огонь. А огню нужен свидетель. Ложись спать. Завтра начинаем битву.
Утро началось не с рассвета (солнце с трудом пробивалось сквозь дымку), а с прибытия актерского десанта. Из Свердловска привезли утвержденных Москвой исполнителей главных ролей.
Иванова должен был играть заслуженный артист Белов — статный красавец с профилем римского патриция и манерами героя-любовника из пьес Островского. На роль крановщицы Маши утвердили актрису Людмилу Зимину — миловидную блондинку с кукольным личиком и безупречным маникюром.
Когда Владимир увидел их в костюмерной, уже переодетых в рабочие робы, он едва сдержал стон. Роба на Белове сидела как фрак, новенькая, отглаженная. Кепка была сдвинута набекрень с артистической лихостью. Людмила выглядела так, словно собралась на костюмированный бал в роли «очаровательной труженицы».
— Товарищ режиссёр! — раскатисто приветствовал его Белов, принимая картинную позу. — Мы готовы к трудовому подвигу! Куда смотреть? Где камера?
Степан, стоявший рядом с экспонометром, сплюнул на пол.
— В цирк, — пробормотал он. — Клоуны приехали.
Владимир велел всем идти в цех.
Мартеновский цех №2 встретил их гулом, от которого закладывало уши. Это был не просто шум — это был рев разбуженного вулкана. Воздух дрожал от жара. В огромном пространстве, пронизанном лучами света, падающими сквозь закопченные стекла крыши, летали
